– Пусть так. – Варька открыла глаза. Встретившись взглядом с Митро, пожала плечами. – Что делать? По-другому же нельзя.
– Да-а… – Митро прошёлся по кухне, остановился у окна, прислонившись лбом к стеклу. Медленно сказал: – Знаешь, а я ведь думал…
– Что?
– Ежели скажу, морду мне ножом не перекрестишь?
– Стара я для таких подвигов. Говори уж.
– Я ведь думал, что ты меня…
Митро не договорил, не обернулся, так и оставшись у окна. Варька тоже молчала. Смотрела на пятно света у своих ног, удивлялась, почему сердце бьётся спокойно и ровно, ни разу не дёрнувшись в груди, как в юности. Она даже попыталась пошутить:
– И когда же это на тебя озарение-то небесное снизошло, морэ?
– Весной, когда Настькин сын женился. Помнишь, ты тогда мне на кухне «Долю» пела? Как-то разом всё вспомнил, понял…
Митро вдруг отошёл от окна, быстро шагнул к Варьке, и та, испугавшись, что он сядет на пол рядом с ней, встала навстречу. Тени их скрестились в пятне света. Тараканы за печью притихли. Только дождь всё стучал по крыше, и капли, шурша, сбегали по стеклу.
– Да, я всё понял, девочка. Ты ведь всегда меня любила?
– Да.
– Что ж ты мне никогда…
– Подумай, Дмитрий Трофимыч, сам поймёшь.
– Да какой я тебе Трофимыч, господи? – тихо сказал Митро, глядя на неё. А Варька, впервые в жизни осмелев, прямо и спокойно смотрела на него.
– Ну, что ты на меня так глядишь, Митро? Ты для меня всегда луной в небе был. Не дотянешься, не ухватишь. А раз так, чего мучиться – иди своей дорогой. Я и шла. И ты тоже.
– Дэвлалэ… И когда Ольга умирала… Ты тогда со мной была… – Митро мучительно наморщил лоб. – Ты, а не мать, не сёстры… Они-то все её терпеть не могли. И ты потом Илонку со мной из табора бежать уговорила…
– Да. И не жалею. Жена у тебя – золото, и дети хорошие, и внуков уже куча… – Варька вздохнула. – Господи, какие мы старые уже, Митро…
– Знаешь… Будь я тогда поумней – может, на тебе бы женился.
– Ещё чего! Ты вспомни, какой я была – девка таборная, глупая. Чёрная, как головешка, зубы торчат. Яков Васильевич поначалу даже боялся меня господам показывать. Врёшь ты, морэ, но всё равно спасибо.
– Не вру. Я лучше тебя людей не знаю.
Варька заплакала. Митро обнял её. Они молча стояли у окна, за которым мокро шелестели ветви сада, и Варька чувствовала, как вздрагивает на её плечах тяжёлая мужская рука.
Митро пришёл в себя первым. Шумно вздохнул, провёл ладонью по лицу и отошёл в сторону.
– Что ж… ладно. Поеду я завтра. И вы возвращайтесь поскорей. Без тебя хор гроша не стоит.
Варька кивнула. Шагнула было к двери, но Митро, поколебавшись, удержал её:
– Постой. Поди сюда.
Варька вернулась к столу. Митро взял в ладони её худое, тёмное, мокрое от слёз лицо. Со странной усмешкой выговорил:
– По-дурацки-то как всё повернулось…
– По-другому и быть не могло, – как можно твёрже возразила Варька.
– Можно попрошу тебя? – Митро неловко стянул с пальца золотой перстень с крупным аметистом, помедлив, подал Варьке. Та, не двигаясь, удивлённо смотрела на него, и Митро покраснел, как мальчик. – Ты… ты не подумай чего. Просто на память возьми.
– Хм… А если Илона спросит – куда кольцо делось?
– Скажу, потерял. Или в карты проиграл.
– Не надо. – Варька положила кольцо на столешницу рядом со свечой. – Я ведь его носить не смогу. Все это кольцо у тебя видели.
– А ты здесь носи. – Митро коснулся ладонью своей груди.
– Нет. – Варька слабо улыбнулась. – Пусть уж всё как есть будет. Тем более что не расстаёмся же. Не бойся, морэ, до конца жизни тебе глаза мозолить буду в хоре… Можно и мне тебя о вещи одной попросить?
– Всё, что захочешь.
– Если встретишь моего брата – не убивай его.
С минуту Митро молчал, пристально глядя на Варьку. Затем спросил:
– Что ты знаешь, девочка?
Варька не ответила, и он, помедлив, сказал:
– Хорошо. Чем поклясться?
– Ничем не надо. Я тебе верю.
Митро взял её холодную руку и бережно поцеловал. Варька слегка коснулась губами его лба.
– Прощай, Дмитрий Трофимыч.
– Прощай, девочка.
Варька ушла. Митро неподвижно стоял посреди комнаты. Его опущенная голова отбрасывала в пятне света бесформенную тень. Дождь за окном утихал. Свеча замигала, затрещала и погасла.
Глава 14
Осень отметила свой приход в Одессу буйным норд-остом, порывистым и капризным. Он то успокаивался на два-три дня, то врывался в бухту вновь, трепал платаны, ломал ветви, уносил в море солому с крыш и рыбачьи сети. Свинцовые, вздыбившиеся пенными гривами волны с рёвом лезли на берег, остервенело колотились в утёсах. В порту сорвало с якорей два корабля, и они, не решившись приставать к берегу в такую погоду, ушли в Севастополь. Рыбаки кляли погоду и святого Николая, сидели по кабакам и кофейням, ждали штиля, на всякий случай повытаскивав на берег, подальше от воды, шаланды и баркасы.
Наконец в начале октября долгожданная погода пришла: проклятый ветер утих, выглянуло тёплое солнце, взъерошенное море улеглось и несколько дней было синим, ясным, умиротворённым, словно после хорошей бани. Как раз подходило время макрели и камбалы, и обрадованные рыбаки, измучившиеся от безделья, собрались на лов. Но не все: люди постарше опасались, говоря, что бора[41] коварен и может «выжидать». Несмотря на это пять шаланд покинули бухту и, когда солнце поднялось над скалами, скрылись из виду.
В посёлке забеспокоились два часа спустя, когда на ясном небе появились «кошачьи хвосты» – длинные мохнатые облака, обычно ничего хорошего не предвещавшие. Снова задул ветер, через полчаса превратившийся в бурю, небо обложила зловещая синева, которую из края в край пересекали молнии, и в бухте мгновенно стало темно. Море вновь наморщилось волнами, его до самого горизонта пестрили белые барашки, в утёсах уже ревела и металась вода, всплескивая брызги до макушек скал. На утёсы высыпал весь посёлок, женщины запалили было на берегу костёр, но хлынувший ливень сразу затушил его. Из Одессы верхом прилетели Илья и Митька. Илья, осадив буланого возле сгрудившейся у скал толпы, накинулся на первого, подвернувшегося под руку – Лазаря Калимеропуло.
– Лазарь! Дорогой мой! Скажи, эта дура вправду в море вышла? Одна? Может, померещилось тебе?
– Какое «померещилось»?! – завопил Лазарь, хватаясь за голову. – Уплыла, проклятая, сказала – снасть у неё там на макрель стоит, проверить, мол, надо. И на что ей та макрель, святой Спиридион?!
– Ты что же, холера одноглазая, досмотреть не мог?!
– Да что я с ней сделаю? Вот сам бы и смотрел, вместо того чтоб по рынку шляться, вор лошадный!
– Кончайте! – хмуро оборвал их мрачный растрёпанный Белаш, у которого в море утром, не сказав ему ни слова, вышли два сына. – Зараз обоим наваляю.
