Я прижала полотенца к груди, сделала глубокий вдох и вошла в комнату. Отсюда была видна ванна, но, к счастью, не полностью. Только белый фаянс и пузырчатая пена. И при виде ванны с пеной напряжение у меня в плечах чуть ослабло. Пена – она много грехов может скрыть.
У двери в ванную я остановилась.
Жан-Клод лежал, прислонившись к стенке ванны. Черные волосы намокли и были уже явно вымыты. Пряди прилипли к голым плечам. Руки свободно лежали на краях ванны, голова отдыхала на черном кафеле стены. Свесилась бледная рука, будто за чем-то тянулась и передумала. Глаза закрыты – два темных полумесяца на бледных щеках. Бисеринки воды держались на лице и на той части тела, что была видна. Он, казалось, почти заснул.
Из горы пузырей вдруг показалось колено – неожиданный проблеск голой мокрой кожи. Жан-Клод повернул голову и открыл глаза. Полночная синева их, казалось, стала темнее. Может быть, дело в том, что от воды его волосы тоже казались темнее и тяжелее.
Я коротко вздохнула и сказала:
– Вот полотенца.
– Вы их не могли бы положить вот сюда?
«Вот сюда» – это было на унитаз, который стоял достаточно близко к ванне, чтобы можно было дотянуться.
– Я положу их на край раковины.
– Я все водой заляпаю, когда буду их доставать, – сказал он голосом совершенно нейтральным, без вампирских трюков, почти без интонации.
Он был прав, а я вела себя глупо. Он не схватит меня и не изнасилует. Если бы он этого хотел, мог бы уже много лет назад.
Я положила полотенца на крышку унитаза, глядя куда угодно, только не в сторону ванны.
– У вас должны быть вопросы о сегодняшней ночи, – сказал он.
Я подняла на него глаза. Вода на голом теле отражала свет, как ртуть. Пузыри полопались на груди, один как раз под соском. Меня неудержимо тянуло стряхнуть эти пузыри. Я отступила к дальней стене.
– Не в вашем стиле предлагать ответы, – заметила я.
– У меня сегодня великодушное настроение. – Голос его был похож на голос засыпающего.
– Если бы вы не сидели голым в пенной ванне, вы бы предложили мне ответы на вопросы?
Он улыбнулся – быстрой знакомой улыбкой.
– Может быть, и нет, но если я должен удовлетворить ваше жадное любопытство, почему бы не совместить это с некоторым удовольствием?
– Удовольствием для кого?
– Для нас обоих, если вы согласны это признать.
Это замечание вызвало у меня улыбку, а я не хотела улыбаться. Я не хотела радоваться, что вижу его мыльного и мокрого. Я хотела бояться его – и боялась, но при этом я его хотела. Хотела провести пальцами по мокрому телу, коснуться того, что там под этой пеной. Я не хотела близости – этого я себе с ним даже представить не могла, но мне хотелось посмотреть, потрогать. И за это я на себя злилась. Он же труп; неужели то, что я этой ночью видела, меня не убедило?
– Вы хмуритесь, ma petite. Почему?
– Я спрашивала вас, не иллюзия ли те разложившиеся вампирши. Вы сказали нет. Я спросила вас, реальна ли ваша форма, и вы сказали «да». Вы сказали, что обе формы реальны.
– Это правда, – ответил он.
– И вы – разложившийся труп?
Он погрузился ниже в теплую пенистую воду, окунул руки, и над водой осталась только голова.
– Среди моих форм такой нет.
– Это не ответ.
Он поднял из воды бледную руку, держа ком пены, как снежок.
– Существуют разные вампирские способности, ma petite, вы это знаете.
– Какое это имеет отношение?
Он поднял вторую руку и стал перебрасывать пену с руки на руку.
– Янош и его две спутницы – вампиры другого типа, не такие, как я. Не такие, как большинство из нас. Они куда более редкие. Если вы когда-нибудь увидите меня в виде разложившегося трупа, это будет значить, что я окончательно мертв. Они могут разлагаться и формироваться снова, и потому их куда труднее убить. Единственный надежный метод – огонь.
– Вы мне добровольно выдаете кучу информации. Зачем?
Он опустил руки в воду, смывая пену. На теле остались следы пузырей.
– Может быть, я боюсь, что вы подумаете, будто то, что случилось с Джейсоном, могло бы случиться и с нами.
– Эту теорию мы никогда не проверим.
– Вы так уверенно говорите, – сказал он. – Ваше вожделение наполняет воздух, и вы все же искренне верите, что мы никогда не будем вместе. Как вы можете хотеть меня почти так же сильно, как я хочу вас, и в то же время так твердо верить, что мы никогда не узнаем тел друг друга?
На это я не могла найти нужного ответа. Я села у стены, подтянув колени к подбородку. Переместив пистолет поудобнее, я сказала:
– Просто мы не будем этого делать, Жан-Клод, никогда не будем. Я не могу.
Где-то в душе я об этом жалела, но далеко не всей душой.
– Почему, ma petite?
– Секс – это доверие. Чтобы иметь с кем-то близость, я должна ему доверять. Вам я не доверяю.
Он посмотрел на меня синими-синими глазами, сногсшибательно красивый и мокрый.
– Вы ведь говорите искренне.
– Да, – кивнула я.
– Я вас не понимаю, ma petite. Стараюсь понять, но не могу.
– Вы для меня тоже загадка, если это вас утешает.
– Нисколько. Если бы вы были женщиной, уступающей случайному капризу, мы бы давно уже были в постели. – Он вздохнул и выпрямился. Вода едва доходила ему до пояса. – Конечно, если бы вы были женщиной столь легкомысленной, я бы вряд ли вас любил.
– Вам нравится трудность, преодоление.
– Верно, но с вами дело не только в этом, поверьте мне.
Он наклонился вперед, подобрав колени к груди, ссутулив плечи. По его спине сбегали, исчезая в воде, белые шрамы. Немного, но достаточно.
– Откуда у вас эти шрамы на спине? Если они не оставлены освященным предметом, они должны были бы зажить.
Он приложился щекой к коленям, глядя на меня. Вдруг он стал с виду моложе, уязвимее, больше похожим на человека.
– Не тогда, когда раны получены до смерти.
– Кто вас порол?
– Я был мальчиком для битья у сына аристократа.
Я вытаращила глаза.
– Вы говорите правду?
– Да.
– И потому Янош сегодня ночью выбрал плети – напомнить вам о вашем прошлом?
– Да.
– Вы не родились аристократом?
– Я родился в лачуге с земляным полом, ma petite.
Я поглядела недоверчиво:
– Ну да!
Он поднял голову:
– Если бы я что-то придумал, ma petite, это было бы что-нибудь более романтичное, более увлекательное, чем французский крестьянин.
– Значит, вы были слугой в замке?
– Я был компаньоном единственного сына хозяев. Когда шили одежду ему, шили и мне. У нас был один учитель. Один инструктор верховой езды. Меня учили фехтовать, танцевать и вести себя за столом. А когда он вел себя плохо, меня наказывали, поскольку он был единственным сыном, единственным наследником древнего имени. Сейчас говорят о жестоком обращении с детьми. – Он снова лег в ванну, в теплую воду. – Жалуются на то, что детей шлепают. Люди понятия не имеют, что такое жестокое обращение. Когда я был мальчиком, родители ничего особенного не видели в том, чтобы выпороть ребенка лошадиной плетью за плохое поведение или избить до крови. Даже аристократы секли своих детей – это была норма. Но он был их наследником, единственным ребенком. Поэтому моим родителям заплатили и взяли меня в замок. Владелица поместья выбрала меня за красивое лицо. Когда вампирша, которая меня превратила в вампира, наложила на меня руки, она тоже сказала, что ее привлекла моя красота.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
