себя, зажимая рот. Я задергалась вне себя от бешенства и унижения.
Так подставить! Из благих, так их и разэтак, намерений! Выставить меня опытной соблазнительницей, когда я просто пыталась успокоиться и…
Я готова была провалиться на месте от стыда. Но подо мной была кровать, а на мне — Стрельцов, одной рукой удерживающий над головой мои руки, а второй — по-прежнему зажимающий мне рот, опираясь на локоть. Не лягнуться. Даже не шевельнуться толком. Я все же попыталась. Дернулась раз, другой, еще и еще, пока не кончились силы.
— Тише, — шепнул Стрельцов. — Тише, пожалуйста. Ты перебудишь весь дом.
За окном закричал петух. Скрипнула дверь. Загремела цепь колодца. Эти звуки отрезвили меня. Кирилл, все это время пристально вглядывающийся мне в лицо, убрал ладонь — медленно, будто боялся, что я снова закричу.
— Дом и так просыпается, — прошипела я. — А твою кузину я бы разбудила прямо сейчас. Ведром воды в кровать.
— Ты. Не. Звала, — констатировал он. И что-то будто погасло на его лице.
У меня на глаза навернулись слезы, но я не отвела взгляд.
— Прости.
Он криво улыбнулся.
— За что? За эту чудесную ночь?
— Тебе больно.
Теперь его улыбка стала очень-очень грустной.
— Не в первый раз. Наверное, и не в последний. Переживу.
Я все-таки не выдержала — разревелась. Слезы покатились потоком, а я даже не могла вытереть их, потому что он все еще держал мои запястья.
Как глупо…
И вроде мне-то реветь нечего. Не я же была уверена, что меня зовут, ждут и любят, а эта уверенность оказалась всего лишь следствием дурацкой выходки романтичной девчонки. Это его обманули. Его заставили поверить, что я… что я такая смелая и решительная. Что я знаю, чего хочу. Что я готова.
Но почему-то было так больно, будто это меня предали. Может, потому, что где-то в глубине души, в той ее части, которую я старательно игнорировала, мне хотелось верить, что он пришел просто так. Что ему тоже было невыносимо после наших ссор. Что он тоже не мог уснуть. Что это взаимно — не только страсть, но и эта тянущая боль разлуки.
А оказалось — амулет. Приглашение. Почти приказ, если верить традициям Скалистого края.
Его тело на моем теперь казалось каменно-тяжелым. Вывернуться. Укутаться в одеяло и нареветься всласть.
Кирилл вздохнул. Чуть сдвинулся так, что я снова смогла дышать. Коснулся губами моей щеки, стирая слезинку.
— Глаша…
Я совсем неизящно шмыгнула носом.
— Глаша, посмотри на меня.
Я заставила себя встретиться с ним взглядом.
— Я повел себя как самонадеянный дурак. Так рвался к тебе, что не подумал, что послание и подарок были не от тебя.
— Я правда хотела сделать этот амулет для тебя, — призналась я. — Ведь это твой медведь. Твой трофей. Я хотела быть благодарной. А потом решила… что ты меня не так поймешь.
Я нервно хихикнула. Да что ты будешь делать, то слезы, то смех.
— И, как выяснилось, ты действительно не так понял.
Он выпустил меня. Сел, опершись локтями на колени, и от этой его внезапно сгорбленной спины я снова чуть не разревелась.
— Благодарной? — сухо повторил он. Обернулся, и лицо стало жестким. Повел рукой, очерчивая то ли меня, то ли развороченную постель. — И вот это — тоже благодарность?
Я задохнулась. Так бывает, когда наотмашь падаешь на спину и удар будто вышибает воздух из легких. Несколько мгновений пытаешься втянуть его, но можешь только раскрывать рот, будто рыба.
Наконец оцепенение прошло. Я сползла с кровати, стараясь не коснуться Стрельцова. Чтобы даже воздух, согретый моим телом, его не коснулся. Одним движением накинула на себя рубашку.
— Глаша…
Кажется, до него дошло. Он потянулся ко мне, я увернулась. Как будто это прикосновение могло отравить.
Тонкая ткань рубашки ощущалась доспехом. По крайней мере, сейчас я не стояла голой перед…
Перед кем? Кто он мне теперь? Кто мы друг другу? Еще пять минут назад я знала.
Я глубоко вздохнула. Всю спальню пропитал запах утоленной страсти. Надо будет проветрить, пока Варенька не сунула сюда нос с ее неизменным «ты спишь?».
И простыни…
Хотя девчонки все равно все поймут.
Господи, о какой глупости я думаю.
— Глаша, я не хотел…
— Но ты сказал.
Я шагнула к комоду, где лежал его вчерашний подарок. Положила топорик ему на колени.
— Это была не благодарность. Это была капитуляция. А теперь убирайся.
Долго-долго мы смотрели друг другу в глаза. Только бы не зареветь снова.
Он встал и начал одеваться. Быстро и четко, ни одного лишнего движения. Армейская выучка.
Интересно, покидая другие спальни, он одевался так же быстро и четко?
Я отошла к окну. Матрена прошла с подойником в хлев. Федька поднял ведро из колодца, перелил воду. Рядом маячила Стеша с коромыслом, но парень что-то сказал ей и, подхватив два ведра, направился к дому.
Жизнь продолжалась.
И одно разбитое сердце не стоило слез. Как он там сказал? Не в первый раз. И не в последний. Потому что бабы — дуры. Потому что я тоже дура.
— Пожелаю вам доброго дня, Глафира Андреевна, — раздалось за спиной.
Я не хотела оборачиваться, но вспомнила кое-что.
Кое-что, о чем он должен знать, пока его кузина не наворотила новых дел.
— Варвара тоже сделала такой амулет. Правда, с дубовыми листьями, а не с геометрией. И она собиралась подарить его Нелидову.
— Что? — выдохнул Стрельцов, белея.
— Надеюсь, он не знаком с языческими традициями Скалистого края.
Стрельцов вылетел за дверь.
И дом окончательно проснулся от громового крика:
— Варвара!!!
Я рухнула на постель, давясь истерическим смехом и слезами одновременно.
На завтрак собрались молча. Тишина за столом была такой плотной, что я старалась лишний раз не задевать ложкой о тарелку. Марья Алексеевна укоризненно качала головой, но тоже молчала, и я не знала, радоваться ли этому или ее байки хоть немного развеяли бы напряжение. Варенька сидела, опустив покрасневшие от слез глаза. Каша перед ней оставалась нетронутой. Стрельцов, мрачнее грозовой тучи, сверлил скатерть таким взглядом, будто собирался прожечь в ней дыру.
Я заставила себя запихнуть в рот ложку каши.
— Глаша, прости, я… — начала было Варенька.
— Трапеза священна, Варвара, — ледяным тоном прервал ее Стрельцов. — Все неприятные вещи обсуждаются вне столовой.
Я медленно прожевала. Подняла на нее взгляд.
— Извини. Сейчас я не могу говорить на эту тему.
Я отложила ложку.
— Прошу прощения. У меня много работы.
Выходя из столовой, я услышала:
— Поделом тебе, душенька. Нечего было в чужие дела свой хорошенький носик совать. Думала, ты в романе,
