жизни и безбедной старости — это я. Живой, говорящий трофей, который можно предъявить заказчикам как доказательство закрытого контракта.
Впрочем, существовала и альтернативная переменная. А что, если они решили пересмотреть условия сделки? «Кинуть» нанимателей. Устроить аукцион. Они заплатят щедро. Турки через марсельских посредников дадут еще больше — инженер, знающий секреты русской артиллерии, стоит своего веса в золоте. Рыночная экономика войны цинична, и Д'Эссо выглядел как человек, готовый торговаться.
Капитан, закончив с перевязкой, подошел ко мне. Его лицо напоминало маску, на которой жили блестящие глаза.
— Ну что, генерал, — просипел он, морщась от боли. — Прогулка окончена. Транспорт сейчас будет. Надеюсь, сырой английский климат вам подходит больше, чем французский.
Значит, все-таки Мальборо.
Внезапно в цепи рассуждений проскочила искра, осветившая еще одну, самую неприятную вероятность. А если транспорта нет? Если задача стояла не в эвакуации, а в ликвидации? Вывезти из дворца, чтобы не пачкать паркет, и тихо прикопать под этими дубами. Убрать свидетеля, знающего лица исполнителей. Потом вернуться к новым хозяевам с докладом: «Объект оказал сопротивление, ликвидирован при попытке к бегству». Логично. Технично. Мертвый инженер не болтает, а чертежи можно украсть и без него.
Мышцы напряглись, готовясь к рывку. Бежать? Со связанными руками против десятка вооруженных профи? Вступать в переговоры? У меня ноль ресурсов для торга. Оставалось ждать.
Послышался мелодичный свист. Слишком сложный для ночной птицы, слишком ритмичный для ветра. Условный сигнал?
Д'Эссо дернулся, выпрямляясь.
— Наконец-то, — выдохнул он с явным облегчением. — Я уж решил…
Он повернулся на звук.
В этот момент мой мир взорвался.
Затылок пронзила вспышка сверхновой, мгновенно выжигая зрение, слух и мысли. Кто-то просто дернул рубильник, обесточивая систему.
Тьма накрыла сознание раньше, чем тело коснулось земли.
Глава 9
Подзорная труба раздражала своей картинкой. Весь мир сузился до крошечной точки в мутной взвеси. Две фигуры. Шаг, другой… Массивная створка Версальских ворот, украшенная позолоченными вензелями сомкнулась, проглотив Петра Алексеевича вместе с тем вертлявым французским капитаном и тряпкой белого флага.
Труба опустилась. Лагерь вокруг жил своей рутиной: перефыркивались у коновязи озябшие лошади, шипели, умирая под дождем, последние угли костров, где-то в обозе надрывно, с присвистом кашлял часовой. Внутри же Орлова разверзлась пустота, в которой набатом била мысль: «Один. Он там совсем один». Эта идея парализовала волю. Привыкший всегда быть в авангарде и щитом принимать на себя тяжесть первого удара, он месил французскую глину, пока его командир добровольно шагнул в волчью яму. Челюсти сводило от бессильной ярости.
Ноги сами понесли его вдоль линии коновязи — туда, сюда, маятником. Ботфорты чавкали, превращая раскисшую землю в грязное месиво. Ногти впивались в ладони. Он пытался физической болью заглушить душевную смуту. Внутри бурлила энергия, но выхода ей не было.
Тем не менее, каждый нерв требовал действия. Воображение тут же подкинуло детальную картину: позолоченный зал, шелковый шнурок на шее генерала, блеск кинжалов в напудренных руках придворных мясников…
Глухой рык вырвался из глотки. Удар сапогом по колесу телеги отозвался болью, слегка прояснив сознание. Недостаточно. Руки чесались, требовали дела — ломать, крушить, рвать.
Продолжать в том же духе означало перегореть еще до полудня.
Резкий разворот взметнул брызги грязи.
— Десяток со мной! По коням! — отдал приказ Орлов.
Дремавшие у костра преображенцы, давно привыкшие к внезапным перепадам в настроении командира, подорвались мгновенно. Выбирать не приходилось. Тычок пальцем в сторону сержанта с перевязанной головой, кивок паре рослых гренадеров — отряд собран. Дюжина физиономий смотрела на него без удивления. На лицах мрачное понимание: командиру невмоготу.
Повысив голос для порядка, чтобы услышал дежурный офицер, Орлов бросил через плечо:
— В дозор! Прочешем северный край, проверим опушку!
Спустя пять минут отряд уже растворялся в молочной мгле, перейдя на размашистую рысь. Шум лагеря, с его ржанием и людским говором, остался за спиной. Ехали молча, углубляясь в чащу, пока Орлов резко не натянул поводья на дальней поляне, скрытой кронами вековых дубов.
— Спешиться.
Гвардейцы посыпались из седел, разминая затекшие ноги, и уставились на командира в ожидании дальнейших действий. Орлов с каким-то мрачным предвкушением стянул мокрые перчатки, заткнув их за пояс. Следом расстегнул перевязь, позволив тяжелой сабле звякнуть о луку седла.
— Ну что, братцы, — его взгляд прошелся по шеренге. — Кровь разогнать надо. Айда, потешимся.
Ответом послужило одобрительное сопение и хищные ухмылки. Кафтаны полетели в мокрую траву, открывая исподнее. Скрипнула кожа портупей, стукнулось о корни оружие. Дождь поумерил свой пыл, слегка моросил. Минута — и на поляне остались двенадцать мускулистых, исполосованных шрамами фигур, от которых в холодный воздух поднимался густой пар.
— Стенка на стенку! — гаркнул седой усач-гренадер, и отряд, повинуясь негласному правилу, разбился на две группы.
Орлов занял позицию в центре своей шестерки, сгруппировался.
— Навались!
Живые стены сошлись. На поляне закипела веселая работа — без злобы, зато с азартом. В воздухе слышалось натужное кряхтение, мат и стук кулаков, впечатывающихся в разгоряченные тела. Отлетев в кустарник после удара в челюсть, кто-то из гвардейцев тут же пружиной вылетал обратно, сверкая шальными глазами. Работая корпусом как тараном, Орлов снес двоих, пропустив при этом чувствительный тычок под ребра. Вспышка боли подействовала лучше лекарства — напряжение наконец-то начало отпускать.
Вколачивая удары и получая сдачу, он чувствовал, как в этой возне растворяется страх за генерала, исчезает давящее бессилие. Существовала только эта грязная поляна, скользкая земля под сапогами, надежные парни рядом и шум крови в ушах. Здесь, посреди враждебного французского леса, в хаосе драки, он наконец обрел шаткое душевное равновесие.
Резкий свист оборвал забаву. Занесенный для удара кулак так и не опустился. Игра остановилась мгновенно. Веселая, разгоряченная дракой ватага за долю секунды перетекла в состояние стаи, почуявшей чужака. Два быстрых скачка — и Орлов уже вжимался в мокрый папоротник на гребне холма рядом с дозорным.
— Тихо шли, Василь Семеныч, — едва слышный шепот гвардейца сливался с шелестом листвы. — Лисами. Десяток, может, боле. Мундиры синие. Не наши и не союзники. Крадутся.
Глаз привычно прильнул к трубе. Туман, цеплявшийся за голые ветви, неохотно расступался, позволяя шлифованным стеклам выхватить из серой мути цепочку всадников. Гвардейцы. Судя по синему сукну и богатому серебряному шитью — элита. Однако вместо того чтобы гордо гарцевать по тракту, они крались тенями, жались к стволам старых дубов, явно избегая лишних глаз. И как только они не услышали шум потешной драки. Замыкающий то и дело оглядывался, нервно поглаживая замок мушкета, лежащего поперек седла.
— Кончились пляски, братцы. — Орлов скатился с холма, мягко
