наметились кандидаты); 2) не известит ли он Leeds, что я в Англии и могу приехать на необходимое свидание (ибо из Франции будет мне труднее это сделать). Если бы ты могла его поймать, то было бы отлично. Правда, Пэрсу Глеб специально написал насчет второго пункта, и, вероятно, Пэрс это сделал, но зихер ист зихер. С другой же стороны, кандидатура моя уже представлена (но помни, адрес дан сайгонский, так что если я буду еще в Англии, то получу извещение об interview и т. д. от них окружным путем Сайгон = Le Marois – 5, Brechin, – не моим везением это, пожалуй, произойдет, как раз когда я буду в середине обратного пути), представлена Коноваловым и Пэрсом: так как можно было (по словам Глебушки) опасаться, что Pares только сказал, что подал (с моим куррикул.<умом>, составленным Глебом), то вчера я специально отправился к Губским, дочь которых служит секретаршей Pares’a же, т. е. знающей его корреспонденцию. Она мне сказала, что, действительно, он мою кандидатуру послал и что его ждут со дня на день. Мы условились, что она даст мне знать, как только он вернется, чтобы немедленно я мог к нему явиться. На всякий случай я сегодня сам ей позвонил, но его еще нет. Он мне главным образом нужен для того же, о чем пишу Коновалову. Глеб уверяет, что я вообще напрасно беспокоюсь, «что все придет в свое время», что «сами меня известят» и т. д., и никак не может понять, что мне важно все это разрешить теперь же. Зато письмо к Бэрингу он написал отличное (уже переписано в 6-ти экземплярах), и уж послежу, чтобы он собрал подписи быстренько. Вообще, у меня чувство, что что-то должно выйти, да только судьба у нас неряха и больше печется о душе, чем о теле.
Губский все такой же обезьяноподобный и малосимпатичный – в сутуловатости речи, в мрачности с иронической каемкой и даже в облике чем-то похожий на Ахилла К. От него я вернулся домой, переоделся и с «Истребл.<ением> тир.<анов>» поехал к Тырковой. Там было человек тридцать и кулич. Народ был все больше женский, и боюсь, что впечатленье было несколько жутковатое, – сужу по тому, что после вереницы обычных комплиментов Ариадна намекнула, что боится за мой рассудок. Блеющим певком Глеб прочел несколько стихотворений о Петербурге, присланных анонимной поэтессой из России. Меня, собственно, больше всего интересовала Elisabeth Hill, бойкая крупная мужеподобная дама, с волчьей челюстью и горящими глазами, – лекторша по русскому в Cambridge (та самая). Она мне подробно рассказала о своей работе, о «чудной молодежи» и пригласила меня в октябре прочесть лекцию о 19 веке русской литературы в Кэмбридже, – публичную. Денег за это не получу, но проезд целиком будет оплачен. Я, разумеется, согласился. Вообще, она очень в меня впилась и непременно хочет устроить появление в печати «Sebastian» (у меня все равно нет свободного экземпляра). Она сегодня должна мне позвонить о следующей с ней встрече, пришлось дать два телефона, где я сегодня вечером буду. Несимпатичная. Энергия, напор, ставка на social life (ее студенты поют русские песни – you see what I mean), но прекрасный русский язык – она дочь русского священника. Левоватая – очень даже левоватая. Утром сегодня занимался Приэлем и метаньем au net бумаг для университета, потом купил еще одну (дешевую, но чудную) игрушечку для моего маленького, завтракал и теперь к 5-ти пойду к Будберг, оттуда обедать к Гринбергу (он обещал «что-то придумать», но он тоже размазня, как Глеб), а оттуда к саблинской знакомой, актрисе Чаровой (старой и толстой – так, на всякий случай отмечаю, – хотя если б она была тонка и молода, дело бы не изменилось – I am only interested in one woman – you). Саблины до крайности милы, особенно он (под оболочкой некоторой помпезности). Я сегодня за завтраком им объявил, что остаюсь в Лондоне до 21-го, а съезжаю от них 17-го утром. Они не возражали. Боюсь, что эти три-четыре лишних дня обойдутся мне дороже всех предыдущих. Кстати: папиросы в день стоят шиллинг, два путешествия под землей (а часто бывает больше двух – до шести или восьми) sixpence – если небольшие расстояния, марка почтовая 2½, а лондонская 1½ pence, ну, и еще бывают мелкие расходы – напр.<имер>, пришлось купить конверты, так что minimum в день уходит два шиллинга. У меня отложено на билет, конечно.
Написал к Соломон. Не забудь Винавера и – Коновалова. Как с мебелью? Переезжаешь ли ты? Priel’y пишу, что я не вернусь до 22-го и что в крайнем случае моя жена и т. д. Старое его письмо было у меня с собой, – о манускрипте.
Ну вот какие дела, моя душенька. Все, что я делаю, я делаю вроде как в потемках, ощупью, так как чувствую себя кретином в хитрых человеческих отношениях. Я готов к тому, что вернусь в Париж, оставив лидский замок висящим в сиреневой мути на вершок от горизонта, но если так, поверь, что будет не моя вина, – я предпринимаю все, что в моих силах и возможностях. Главным мне сейчас кажется доставить туда бумаги и самому заявиться. Струве еще сомнительнее, чем посланец Кламма.
Yellow-blue bus, я люблю вас. Я обожаю вас.
В.
238. 14 апреля 1939 г.
Лондон, Бречин-плейс, 5 – Париж, рю ле Моруа, 31, отель «Роял Версаль»
14–iv–39
Утро, потом в 3 часа
Душенька моя любимая (и немножко глупенькая), я подготовил тебе – очень небольшой – сюрприз, а именно: когда в прошлый раз я был у баронессы, я с ней условился, что она напишет своему приятелю Jules Romain, чтобы меня приняли в парижский Pen-Club. Вчера, когда я у нее был, она мне показала его ответное, очень любезное, письмо – и тут же мы с ней вместе написали нечто вроде прошения туда, с curriculum, т. е. официальное заявление о желании вступить; так что вот. Я к ней явился вчера к половине шестого, ее еще не было, пришла только через час, так что я безнадежно опоздал к Гринбергам и, все время чувствуя ее львиное влияние, отзвонил (буду в другой день). Оказывается, Norman Douglas – злостный педераст, всегда живущий во Флоренции. 20-го lunch с Hugh Walpole. Ответ насчет «Себастьян» будет на днях. Оттуда побрел к Чаровой, мужа которой зовут Шпунт, худой господин в роговых очках, что-то все напевающий. Она громадная и хлебосольная. Были еще Саблины и Воронцова-Дашкова. Сегодня у меня опять встреча с Elisabeth Hill (на ступенях Британского музея), она уезжает завтра обратно в Cambridge и хотела непременно еще раз меня повидать. Чует кошка, чье мясо съела. Вечером я у Шкловской.
Теперь так: мне удалось так устроить, что английский вечер (21-го) будет у Harris, где есть много места и все такое. Составляю список – и думаю, что платежеспособных наберем. Приелю написал длинное письмо. Miss Mc. Duggals мне почему-то не ответила. С Родзянко (сегодня звонившим ко мне) идем на какой-то вернисаж в понедельник. Я менее уверен в его способностях устроить что-нибудь, чем ты. Губский мне обещал достать перевод (т. е. чью-нибудь книжку с русского на английский) – это довольно хорошо оплачивается и легко. То же мне предлагала Hill.
К Цетлинам переезжаю 17-го утром. Н.<адежда> И.<вановна> мне совершенно просто сказала: «Посидели у нас две недели – и будет». Я ей давно предлагал, что перееду, но она не отпускала. I don’t want to hear any more, darling, of those dark hints of yours. Насчет Пэрca я тебе уже все объяснил. Его все еще нет. Wells болен и не в Лондоне. Собравши подписи (четырех будет совсем достаточно, – Саблин уже расписался, Тыркова тоже), письмо уйдет (вероятно, послезавтра) к Baring’y. Оно отпечатано в шести экземплярах, без обращения, так что еще два таких же пойдут к Wells и Hugh Walpole (это не наверно, т. е., может быть, к другим адресатам). У баронессы я опять в понедельник. Во вторник я у Long’a, – в его отчете я с помощью добрых людей более или менее разобрался, но все-таки многое непонятно, – узнаю у него. Не хочу писать, сколько денег привезу, потому что боюсь сглазить. 20 я тебе
