дал «удар плеча» в Leeds’e. Кроме того, он по моей просьбе написал ко мне письмо (оно придет на rue Boileau) «с предложением приехать читать в Манчестере». Я это попросил, чтобы получить визу сюда, ибо вижу, что, несомненно, придется вернуться с Лурье. Комитет (выбирающих кандидатов и т. д.) собирается только в конце будущей недели, и за этим, надеюсь, последует вызов в Leeds на interview, на котором задают тебе всякие самые неожиданные вопросы (what are your hobbies, напр.<имер>) Затем поехал завтракать к Саблиным. Если получу какое-нибудь место в Англии (между прочим, намечаются еще ваканции), то с визой нам никаких трудностей не будет. Во всяком случае (т. е. для того, чтобы просто перебраться сюда к осени, на ура) я еще повидаю Гамса, – к которому вчера и сегодня безнадежно звонил, он неуловим. Сейчас иду к баронессе, оттуда обедать к Haskell и уже с нею на мое чтение к Harris. Сегодня чудно тепло, все зелено, и я волосы вымыл сильвикрином. Валя Цетлин утром приехал и вечером уезжает на week-end. До воскресения вечером, моя любовь. Помни, что может случиться, что мы не к восьми приедем, а к десяти или позже (не думаю). Будет ли мне где спать? Я очень дурно высыпаюсь здесь, хотя ложусь сравнительно не поздно. Ну вот, это последнее письмо отсюда. Не помню, какой этаж наш на Буало, прибей карточку, а то еще швейцариха будет спать, если приеду среди ночи. Обожаю вас.
радость моя, митенька, еду!
В.
Винавер просил ему послать (для Трофимова) «Пригл.<ашение> на казнь». Если есть – пошли! Prof. Е. Vinaver, The University, Manchester.
246. 1 июня 1939 г.
Лондон, Xopнтон-стрит, 22 – Париж, рю Буало, 59
Tel: Western 49–211–vi–3911.30
Любовь моя, эти три с лишним часа на море были ужасны. Хотя солнце сияло вовсю, море было совершенно разрыто и перевернуто ветром так, что качало чудовищно. Я остался на палубе, жарясь на солнце и орошенный ежем<ин>утно каемкой той волны, которая обливала менее защищенных англичан. Я еще никогда не видал стольких людей одновременно блюющих. В особенности была хороша компания экскурсанток – по-видимому, обожравшихся апельсинами, судя по результатам. Палуба была вся в потоках рвоты.
Здесь гораздо симпатичнее и уютнее, чем было у Саблиных. Хаскель очень мил и интересен. В субботу <к> завтраку уже позван Политцер (Collins), и поговорим вплотную о моей книге. Ты была такая хорошенькая, мое счастье, на вокзале. Хаскель вообще is very helpful. Звонил я после обеда Цетлиным – сегодня у них обедаю, Любжинскому, которого не застал, тоже звонил, и Соломон (увижу ее в пятницу, а пока она мне продиктовала письмо, которое мне надо написать к Colonel Clive Garsia по поводу возможности получить работу по преподаванию русск.<ого> яз.<ыка> в Staff College), и Губским (у котор<ых> сегодня завтракаю), и агенту Будбергши (Otto Thien, у которого сегодня пью чай), и Глебу (который мечтательно говорит о вечере чтения и которого повидаю завтра), и Эве, к которой вчера же вечером зашел. Она лежит вторую неделю в постели, сердечная слабость, муж сидит у[139] изголовья, буду у них опять в воскресение. Во всяком случае я машину визитов и разговоров и планов опять наладил и пустил в ход. Подожди до завтра или послезавтра с письмом в Пневмоторакс – забыл название! Боже мой, как мне болезненно и безумно хочется бабочек. Если завтра утром не будет дел, поплыву в музей (он опять за углом).
Тут очень уютно и удобно. Втроем брекфастовали в халатах, бэкон и яйца, прелестно. Хаскель окончил Кэмбридж на два года позже меня. Показывал мне очень интересные снимки австралийских животных и ландшафтов, se pique de zoologie. Сегодня еще нужно будет совершить несколько телефонад. Все не могу забыть мальчика, которого неистово рвало каждые пять минут рядом со мной (а что делалось в кают-компании, не поддается описанию). Читал на ночь «Seven Pillars of Wisdom» полк.<овника> Лоуренса, очень длинно, двух было бы достаточно, – но местами дивно написано. Погода серая, наклонная. Очень было странно погрузиться и вытянуться в настоящей ванне после нашего сабо. Душенька моя, remember I adore you more than ever.
здраствуй, мой ролик! как ведет себя капитан белов? обожаю тебя.
В.
247. 2 июня 1939 г.
Лондон, Хорнтон-стрит, 22 – Париж, рю Буало, 59
2–vi8.30
Любовь моя дорогая,
вчера завтракал у Губских, потом сидел в крохотном саду на солнце, – виноград, собственными руками навиты<й> на стену, ушел через забор к соседям и никогда не вернется. Я пытал Губского насчет переводов, он обещал «сделать что может», но надежды и планы способны тоже уходить, как вьюны. После пасмурного утра стало все очень ярко, небо бежало, летали белянки. Он мне дал свою книжку «Му double and I», я читал ее в метро, и, по-моему, отлично, – начало, по крайней мере. Оттуда, перейдя через оживленную Темзу, я поехал к Otto Thien: это тот, похожий на Silberman’a, человечек будбергский, голландский, кажется, еврей из Америки, о котором я тебе говорил. Особенных новостей он мне сообщить не мог. Думает, что окончательный ответ получится через неделю. Мура возвращается скоро, я еще успею ее повидать. Жена Тайса, журналистка, работает в «N<ews> Chronicle». В понедельник устраивают какую-то party. Оттуда поехал домой – все это громадные грохочущие расстояния, – захватил Люсину бутылку и поехал к Цетлиным (бутылку оставил у швейцара для передачи Бромбергам). У Цетл.<иных> было очень приятно. Мы весь вечер проговорили о моем положении – она обещает развить максимальную деятельность, устроить конференцию из себя, Соломон, Веры Геллер, Веры Марковны etc. – словом, добиться того, чтобы были у нас деньги на первые месяцы жизни в Англии начиная с октября. Судя по четверговому № «Посл.<едних> Нов.<остей>», который у них видел, Пио так-таки долизался до самого вкусненького чувствилища Адамовича, – это очаровательно по обоюдному бесстыдству.
Я приехал домой около двенадцати и еще до часу читал очень забавный «Дневник» Арн.<ольда> Беннетт<а>, – вообще, тут оргия книг. Во сне ясно слышал голосок моего мальчика и проснулся. Пишу в постели, сейчас горничная позовет к завтраку. Вчера я звонил Гринбергу (буду у него в субботу) и Саблиной (которая одинаково взволнована уходом ее кухарки и свадьбой какого-то из вел.<иких> кн.<язей> Просила еще раз позвонить, когда у нее будет яснее голова для важного решения, когда меня принять. Idiot). Сегодня утром еще серия звонков – Геллерам, Соломон, Родзянко, тете Бэбэше. Счастие мое, мне уже скучно без вас. День мой сегодня еще окончательно не распределился, во всяком случае встречаюсь с Глебом и с Мишей Л.<юбржинским> dans le courant дня. А вчера, вдруг, с совершенной ясностью установилось, что задуманное мной, когда был болен, можно и должно написать по-английски, – все мгновенно сложилось и стало по местам, – и теперь очень хочется поскорее запереться и залечь за писание. Целую твои глаза, мое счастие, очень целую.
В.
пиши, моя жизнь, и делай большие шаги, скользя, раз-два, раз-два… бумс!
радость моя!
248. 3 июня 1939 г.
Лондон, Хорнтон-стрит, 22 – Париж, рю Буало, 59
3–vi–398 ч. утра
Душенька моя, ну конечно, я вчера утром (после обычных телефонных упражнений – звонил Соломон, у которой обедаю во вторник, Вере Г.<еллер>, Тырковой, Цетлин, – у Тырковой буду в четверг) отправился в свой музей. Сначала я зашел к Capt.<ain> Riley (редактор «Entomologist»). Он, посмотрев на мой meladon, сказал: 1) it is something quite new, 2) единственный человек who may know something about the question – это Stempfer, живущий в Париже (и с которым у Riley была в 29-м году знаменитая история насчет carswelli-arcilani, – помнишь), 3) что я должен непременно publish it в «Entom.<ologist>» и дать фотографии красавицы – нормально это обошлось бы мне в 2 фунта, но, кажется, можно будет устроиться задаром. Затем я пошел к Brigadier Evans, и мы с ним 2 часа сряду разбирали моих гесперид, среди которых опять-таки есть одна неизвестная, но по многим причинам вопрос так сложен (Evans сам подозревал, что рядом с alveus’ом летает еще один вид, – кроме armoricanus и foulquieri), что придется мне еще там поработать. Завтракал я с Верой Марк.<овной>, тет-а-тет. Выяснилось, что Полицер прийти в субботу завтракать не может,
