но зато я вызван к нему, т. е. к Collins, в понедельник утром. Любржинский, которому я звонил, утверждает, что они жаждут «Севастьяна». К 3.30 я поехал в School of Slavonic Lang.<uages> повидать Струве и Sir Bernard. С Глебом довольно платонически поговорили об устройстве вечера, который он предлагает устроить 3-го, – но где, как и у кого – неизвестно. Сплетни о том, что он получил «повышение оклада», – чушь. Затем я повидался с Якобс.<оном> (у которого буду обедать в среду) и с некоторым трудом проник к Пэрсу. Он (может быть, чувствуя, что меня зря обнадеживал, и выказывая – кажется, искренне – возмущение по поводу отказа Лидса, который будто бы даже не нашел нужным его об этом известить) был со мной крайне мил и тут же продиктовал два письма – одно из них, нажимающее на Harper, другое… Словом, есть новая очень интересная возможность, в Intel<l>igence Service, который к нему обратился за специалистами. Из университета я с Глебом зашел к Harris’ам, живущим неподалеку, там выпили чаю. В семь я был дома, обедал, покалякали, и я рано лег. Безумно хочется заняться новой книгой. Душенька моя, напиши мне два слова, обожаю, обожаю тебя. Сегодня звоню к Наде, пишу Винаверу, Чернавиной, Mrs Hill, и еще кто-то отмечен у меня, чай пью у Шкловской, а вечером иду, кажется, с Арнольдом на open air представление Шекспира. С деньгами пока обстоит так. Я до сих пор достал только 5 фунтов (от Пэрса – дар), но во всяком случае поездка моя окупилась. Смешной анекдот: частный сыщик докладывает, что влез на дерево, чтобы заглянуть в окно, на пару: «first she played with him, then he played with her, then I played with myself and fell off the tree». Радость моя, я думаю, что не нужно откладывать до первого июля нашу поездку. Целую тебя, очень целую тебя, еще десять дней.
как поживаете, машки собашки мои? устройте к моему возвращению бабочек. целую вас.
В.
249. 4 июня 1939 г.
Лондон – Париж, рю Буало, 59
4–vi–398 утра
Моя любовь, утром вчера, конечно, был в музее, где геспериды засасывают меня (вообще, это обаяние бабочек – какая-то блаженная бархатная бездна), завтракал дома и после завтрака написал три, – нет, четыре письма, – нет, даже пять: к Винаверу, Елизавете Гилль (с мольбой о переводческой работе), ответ полковнику Гарсию (пригласившему меня завтра к чаю), два слова Флоре (просившей меня ее известить, когда Гарсиа откликнется), Лиям и Чернавиной, – от которой через десять минут после ухода моего письма получил приглашение (и предложение небольшой работы – перевод), – буду у нее завтра. К четырем отправился к Шкловской, при мне написавшей письмо некоей Левицкой (бывшей пассии Милюкова), которая, по уверению Зин.<аиды> Дав.<ыдовны>, охотно предоставит апартаменты для вечера английского чтения – платного, разумеется. Оттуда пошел к Саблиным, – она с сильным насморком, в синих очках, в коричневом платке, у нее живет в мое замещение Владимир Кирилл.<ович> В семь часов обедал и поехал с Гаскеллем в театр, – шекспировское представление на вольном воздухе, «Much ado about nothing» – во всех смыслах. Представь себе уголок парка (Regent<’s> Park), ряды стульев, зеленых, садовых (которые обычно сдаются черными старушками) в задних рядах и зеленых, палубных в первых. Тут же выдаются пледы, – я надел две фуфайки, хозяйский overcoat и берет. Сцена – свежепобритый газон в окружении деревьев и цветущих кустов, у «рампы» ряд холмиков из скошенной травы, остроумно скрывающих микрофоны. «Блестящая», хоть несколько закутанная публика, – великолепные актеры. Погода была идеальная, долго держался день, все время, пока укладывались деревья спать, вместе с ветром и птицами были слышны дрозды, потом голуби, и ход этого естественного вечернего действия не совпадал вовсе с ходом театральным, – так что небо и парк играли одно, а люди другое, – а потом, когда наступила ночь, небо стало совсем лиловым, а освещенные деревья ядовито-зелеными и совсем похожими на плоские, условно вырезанные декорации. Летало много ночных бабочек, а рядом с нами сидел симпатичный, но архибездарный автор «Магнолия-стрит». Нашел твое письмецо, мое счастье, по возвращении домой. 1) Да, – le grand-duc et le duc moyen, 2) crottin, 3) «дождь зарядил», – любое, 4) перевести дословно, насчет твердого знака, и снабдить примечанием. Вот. Сегодня утром иду с Гаскелль в Zoo, завтракаю у Веры Геллер, чай пью у Евы, обедаю у Гринберга. Сейчас позовут к брекфасту, – все это в халатах, к счастью. Душенька моя, люблю тебя, целую тебя, скоро вернусь, готовься, пожалуйста, к отъезду в горы.
митенька мой, ушки мои, радость моя!
В.
250. 5 июня 1939 г.
Лондон, Хорнтон-стрит, 22 – Париж, рю Буало, 59
8.45 утра5–vi–39
Любовь моя разноцветная, гесперида моя, mihi, утром вчера поехали с милейшим Арнольдом (очень с лица похожим на кенгуру, что замечательно, ибо он бредит Австралией) и его младшим сыном (похожим на Mus disneyi) в Zoo. Изумительное зеленое место – и единственный зоопарк, где у зверей вид если не развеселый, то по крайней мере не удрученный. Конечно, долго любовались giant Baby Panda (открытую миссионером Давидом в 1867 году в китайских горах). Это дымчато-серое, с белыми подпалинами и большим черным пятном на каждом глазу, большеголовое, мягкое, как игрушка, животное ростом с медведя – и вообще похожее на медведя. Очень был также интересен господин – старик типа художника-натуралиста, с бородкой и загорелой лысиной, который каждое утро забавляется с волками, т. е. входит к ним в клетку – валяет их, ложится на них, под ними, поперек них, целует их в зубы, тянет за хвост – а они думают о другом. Хорош был и островок в бассейне, совершенно как бы не защищенный, поросший цветами и кишащий разными ядовитыми змеями. Завтракал у Веры Геллер, от нее пошел к Еве. Очень забавный у нее сын (занимал меня взрослым разговором). И там и тут обсуждался вопрос моего положения. В пять ушел, оставя Еве еще копию письма (достал новые подписи за эти дни), которое она хочет направить лицу, которого мне не назвала. Так как было еще рано плыть к Савелию, я посидел в Гайд-парке, жаркое солнце, блеск радиаторов в зелени. Савелий был очень трогателен. Там были его родители – отец нашел во мне коллегу в смысле визных и паспортных приключений. Дома был к двенадцати. Тут маленький пропуск: не успел кончить письмо до брекфаста, а до завтрака нужно успеть в банк и к Collins’y. После чего завтракаю у Чернавиной, чай пью с полковником, в шесть у Otto (party в мою честь), вечером – кино с Гаскеллями. С деньгами обстоит пока неважно. Кроме 5 ф.<унтов> от Pares, я получил еще 10 ф.<унтов> через Еву. Кроме того, правда, Гринберг предложил мне (не лично, а через его богатую фирму) обеспечить нам существование на первое время с начала октября здесь. Он еще точно не знает на сколько – месяц или дольше, должен мне позвонить. Во всяком случае, я думаю, тебе непременно нужно пойти к Татищеву для твоего паспорта (позвони для верности прежде всего Родзянке); я же, как только вернусь, подам в англ.<ийское> конс.<ульство> прошение на месячную нам визу в октябре. Чтобы докончить это письмо, присел на край какого-то монумента (Kensington Regiment something), и писать не очень удобно, хотя перо ведет себя идеально. Я думаю, моя жизнь, что теперь мы можем спокойно пуститься в Савойю 17-го. Ради Бога, устройся так. Очень жарко, и очень, очень, очень обожаю тебя.
митенька мой, что же ты не пишешь? люблю тебя.
251. 6 июня 1939 г.
Лондон, Хорнтон-стрит, 22 – Париж, рю Буало, 59
6–vi–398.30 утра
Моя любовь, вчерашний разговор с Collins был наиприятнейший. Dze book is as good as сольд. Меня принял сначала Milton Waldman, затем присоединился сам Collins. Задавали всевозможные вопросы, напомнившие мне несостоявшееся interview в Leeds. Им было важно знать, есть ли у меня еще книги dans le ventre, буду ли писать в Англии и т. д. Сегодня утром несу туда «La Course du Fou», которая их тоже очень заинтересовала: Waldman уже окрестил ее «The Fool’s Mate» (овечий мат – в три хода, но одновременно и каламбур, – и каламбурный, кроме того, «перевод» слова «fou», – очень забавно). Конкретно разговор о «Севастьяне» кончился на том, что через несколько дней они will make up their minds – а я свой. Было
