собралось нас восемь человек. Кроме начальника да нас троих, здесь обедали еще четверо — две женщины да двое мужчин. Один из них годами постарше, густобровый, волосатый, небритый с дороги. Громкоголосый. Когда он заговорил, не только я вздрогнула, а и одна из девушек за столом пролила суп, не донеся до рта, а потом громко смеялась.
— Ты, Игорь, говоришь или в трубу трубишь?
Вижу, она ни в чем Игорю не уступит: когда хохочет — весь стол трясется, тарелки звенят. Игорь отшучивается:
— Это, интересно, гром грянул или вы, Ия Николаевна, изволите смеяться?
Вторую звали Женя Каменева. Чем-то она схожа с Ией Николаевной, но ее примечательность — длинные рыжие косы да веснушки на щеках. Она тоже смеялась.
Не болтали да не хохотали двое: наш Илья, которому здешний обед больше смеха нравился, да еще один молодой красивый паренек Саша Васильев. Хоть ел он и плохо, а за весь обед слова от него не услышали. Он прислушивался к шуткам и улыбался тихой и скромной улыбкой. Потом я узнала, что Саша Васильев в экспедицию приехал коллектором, а до этого партизанил в тылу у немцев вместе со всей своей семьей.
Шуткам настал конец, когда заговорили о деле.
— Олени у нас теперь есть, — говорил Александров. — Полтораста голов для одного отряда хватит. Других полтораста получим в колхозе имени Смидовича по распоряжению Карского тунсовета. Но вот беда: у нас нет и половины нарт для груза. А главное — упряжи совсем нет. Что делать?
— Искать сыромятную кожу, — говорит Леонтьев. — А нарты в оленсовхозе купим.
— Нарты купим или сделаем. С этой деревянной бедой как-нибудь справимся. А вот как мы с кожаной бедой справляться будем?
И рассказал нам Александров, что он за сыромятной кожей всюду обращался и везде отказ получил. Сколько ни ломал голову, ничего придумать не мог.
Дни за днями катились, а кожи ни на земле, ни на ветках не росли. Кони мимо нас ездят, коровы, видим, кое-где бродят, а шкурами с нами не поделятся: самим нужна.
Той порой все мы сдружились да познакомились. Начальник и Леонтьев жили в помещении той самой школы, в которой учился Вася Хатанзейский, летом она была свободна. Меня Леонтьев поместил в гостиницу. А столовались мы вместе у одного воркутинского жителя Платона Ивановича Мащенко, у которого жил Васильев. Начальник увидел, что я не худо пеку да варю, и определил меня в отряд поварихой. Вот я и бегаю у плиты. Продуктов разных в экспедиции много, варить да жарить есть из чего.
Часто я пекла пироги с мясом, с изюмом, готовила печенье, плюшки, пирожки, ватрушки.
— Клад нам попался, а не повариха, — твердил Донат Константинович.
И все расспрашивает меня: как я тесто заправляю, сколько чего туда кладу, на каком жару пеку.
— Я, — говорит — в Ленинграде таких пирогов не ел. Приеду — передам жене все твои секреты. Она у меня балерина, в театре танцует, и дочку шестилетнюю тоже на балерину учим.
Илья поселился к завхозу экспедиции Морозову Ивану Петровичу. Там же, охраняя грузы, жили еще двое наших рабочих — Саша Костин и Адя Красильников.
Помещались все они в овощном складе Воркутугля. Морозов в экспедиции всех старше, ему за пятьдесят. Плечистый да казистый, с большими усами, он, когда выпет, сразу всю свою солидность потеряет. Иной раз выпьет и начнет рассказы рассказывать: как недавно под бомбежку в Москве попал, какие у него друзья есть сильные да братья проныристые. Вином да хвастаньем и жил Иван Петрович, а дела не делал.
Начальник наш да и все мы сначала уважали Морозова. А потом присмотрелись — видим, что на дело он сквозь пальцы смотрит, и насели на него.
Начальник его пристрожил, когда увидел пьяным.
А Морозов рассыпается:
— Донат Константинович! Два дня животом болею.
— Твой живот без вина не живет, — сердится начальник. — Вот мы все кожу ищем. Скажи, чье это дело: геологов или твое?
Все же той порой дело наше не назад, а вперед шло. Саша Костин съездил куда-то верст за сорок и привез оттуда десятка полтора нарт. Остальные нарты для нас ненец Николай приготовил. Петря выстрогал для упряжи, которой еще не было, деревянные шелаки — что-то вроде пуговиц для застежки оленьих лямок. В кузнице воркутинской Платон Иванович, у которого мы столовались, отковал нам кольца для упряжи, чтобы ремни свободно ходили и можно было оленям ровнять друг дружку при езде в упряжке. Не хватало нам только упряжи, для которой все это делалось.
Однажды в нашу столовую заходит Дарья и зовет Александрова:
— Начальник! Говорить хочу. У Анны я была на «Капитальной». И знаешь, что видела? У ограды ремень резиновый лежит, вот такой широкий…
И Дарья размахнула руки, насколько могла.
— Старый ремень-то, ношеный. С какой-нибудь машины сняли да бросили. Там он не нужен, а тебе может пригодиться.
Донат Константинович чуть не расцеловал Дарью.
— Вот из этого можно упряжь делать? — спрашивает начальник Петрю, когда ремень принесли на склад.
— Лямки как не можно? Очень хороша будет. А на ремни не годится.
Да тут же Петря и кроить лямки начал.
Прежде говорили: одна беда другую ведет. А нынче стали чаще говорить: одна удача идет, другую ведет.
Так и у нас: на тех же днях пришла из Москвы телеграмма, что отряду разрешено купить на кожевенном заводе четыре сыромятные кожи. Тут мы уж и ночи не спали, все бегали. Получили кожи, дали им обвянуть и ремни кроить начали.
Пока на Воркуте жили, на наших глазах город менялся: то какой-нибудь дом под крышу подведут, то от готового дома леса уберут, то пустое место вспашут и картошкой засадят, то новую гостиницу в дело пустят, то мост через реку наведут.
В полую воду люди попадали к Воркуте Второй через перевоз. Чтобы водой не унесло, мост на весну убирают. А пут еще до спада воды пора пришла мост наводить. Воркутинцы закупили на свои трудовые деньги одиннадцать поездов угля и весь уголь отправляли в подарок Ленинграду. Уголь лежал на Воркуте Второй да на других шахтах по правому берегу Воркуты-реки. Без моста уголь не перевезешь, вот и взялись строить.
Вода в Воркуте все еще вровень с берегами стоит, течение как на оленях тащит, — где тут, думаю, сладить с бешеной водой! А работные руки ничего не страшатся: взялись кто силой, кто сметкой, за дело схватились, так не отступились. Выволокут сзади за лодками козла большеногие и на середине реки ставят их на ноги. Водой
