стадо уток черной тучей поднялось.
— Ну, — говорю, — как бы утки на своих крыльях всю воду не унесли.
Отдохнули, чаю попили, начали судить, куда дальше ехать. Петря говорит:
— Сейчас ямдать нужно.
А Зубатый спорит:
— Не нужно ямдать.
— Как не нужно! — горячится Петря. — Стоять не нужно: комар в силу войдет — всех оленей задавит.
Зубатый на своем стоит:
— Стоять надо. — А потом по-ненецки: — Будешь торопиться — на полпути олени пропадут. И мы пропадем, пешком не выйти. Два дня стоять надо. Три дня стоять надо. И лодку надо осмолить.
Хотел было Петря на своем вывести, да не знает, куда путь держать.
Все равно пути не знаем. Без карты куда поедешь?.. Волей-неволей стоять надо.
Стоим.
Ночью подул свежий ветерок, окреп — и комаров будто не бывало. Первый раз мы вышли из палатки без накомарников. Легли отдыхать прямо на траве и не боялись, что комары нас заживо съедят. Раскинулись на траву на зеленую, на цветы душистые. Солнцем обогревает, а ветерком охолаживает.
Краше этих трех дней мы за весь путь не знали.
В хороший день все тяжести и невзгоды забываются.
В тот же день мы приводили в порядок лодку. В Воркуте мастера не успели ее ни проконопатить, ни просмолить, ни уключины приделать. Вот мы насобирали да наломали дров, разожгли костер и начали распаривать да разваривать вар; пришлось его нам вместо смолы с собой взять. Той порой мужики проконопатили лодку и залили швы варом. А потом разожгли докрасна железный прут и красным концом проводили по залитой конопатке. Вар расплавился, залил все щелочки и ровным слоем покрыл весь шов.
Просушили мы лодку и на другой день стали пробовать. Спустили лодку на озеро, видим — не течет.
— Надо узнать, сколько она поднимет, — говорит Леонтьев.
Залезло нас в лодку пятеро — борта высоко над водой. Еще трое забралось, да и Митрю Татьяна с собой затащила — все еще запас есть.
— Тридцать пудов верных подымет, — высчитали мы.
Еще раз просушили лодку и осторожно, чтобы вар не обить, погрузили ее на нарты и дополна налили водой, чтобы солнцем борта не разодрало.
За три дня стоянки у озера сдружилась я с семьей Валеев. В чуме у них, чтоб комары не донимали, всегда дымок стоял: все время мокадан был прикрыт куском оленьей шкуры. Я выбирала время, когда Иван дежурил в стаде, заходила в чум и здоровалась по-ненецки:
— Ань торово!
Татьяна торопилась меня усадить, сама возвращалась к швейной машинке. А Михайло любил загадки. Вот я ему и загадываю:
— Два волка бежат, сами на небо глядят, про людей говорят?
— Нарты, — сразу отгадывает Михайло. И тут же мне загадывает: — Две собачки все время лают в небо?
— Тоже нарты, — говорю.
Вот мы с ним и бьемся: кто первый отгадать не сумеет?
— Черная гагара по лесу летает, золотые орехи она загребает?
Михайло никак отгадки не придумает. Он, может, никогда и не видел, как кочергой в печке шуруют.
— Дай-ко мне загадать, — просит Татьяна. — Впереди кость, сзади железо, посреди дерево?
— Хорей.
У хорея на толстом конце — копье железное для упора, для пробы льда и для защиты от зверя, а на тонком конце — костяная пуговка, чтобы хореем оленей не вредить.
А Татьяна в задор вошла:
— Три шамана одного больного не могут вылечить?
Вот этой загадки я не разгадала. Легко ли додуматься, что три дыры в чуме от дыма его спасти не могут!
А Татьяна довольна.
5
Здесь, посреди Большеземельской тундры, на берегу неведомого озера, начали мы с Леонтьевым работать над книгой «Война народная».
Ходит моя дума по землям нашим разоренным. Видит мученья людей советских, моря слез материнских, слышит плач ребятишек. Все, что она видит, и все, что она слышит, — все ей гнева придает. И летит она в поле ратное, и встает там рядом с моими сынами, плечо о плечо, и наливается верой:
«Наше дело правое. Враг будет разбит!»
Для каждой думы надо найти свои слова. В простой речи нашей печорской, в песнях да в плачах, былинах да сказках слова живут, как в больших морях рыба плавает. Забираю я из тех морей слова, как широким неводом, а потом говорю их, будто рыбу на берег выкладываю.
Вот и разбираем мы слова, как рыбаки рыбу: крупную от мелкой, ценную от нестоящей откладываем.
— Когда выбираешь слова ясные, прямые да верные, то донесут они твою думу до каждой головы. И на трепет твой сердечный каждое отзывчивое сердце откликнется таким же трепетом.
Тундру-матушку я объехала, рек широких много перешла, а все складывала свой рассказ про войну народную и про сынов моих погибших. Не раз обливала я слезами изголовье, не раз повторяла свои причитанья. Вспомню извещение о геройской их смерти — и в жар меня кидает, и холодно мне. А от работы своей не отступаюсь: хотелось мне такую книгу людям дать, чтобы мне она стала оружьем верным против Гитлера, сынам моим погибшим памятником вечным.
Сказываю я про то, как мы перед войной жили, с той поры, как отказались от господ да бояр. Увидели люди, что каждому талант-счастье отпущено. Но вот накатилась туча черная, закружились коршуны над нашими головами. Вот и рассказывала я: как налетели на нас злые коршуны с закатной стороны, как они землю-матушку нашу стали рвать да клевать. Встретила наша Красная Армия непрошеных гостей свинцовыми гостинцами.
Верила я, что кончится война нашей победой. Верил в это и весь народ. И вера свернула горы…
Нашей работой очень интересовался Саша. Он подсаживался где-нибудь поближе и со вниманием слушал, что спрашивал Леонтьев и что я отвечала. Войну он своими руками воевал, знать хотел, как в это нелегкое время мы в тылу жили.
Нет-нет да и разговоримся мы с Сашей. Как-то раз он спрашивает меня:
— А из ваших краев герои есть?
— Как, — говорю, — им не быть? Гастелло знаешь? Так в его самолете вместе с ним наш парень, из деревни Пеша, тоже геройской смертью погиб. Зовут его Алексей Александрович Калинин. Комсомолец он и у Гастелло стрелком-радистом был. Да и как нашим людям героями не быть? Вон под Ленинградом вместе с моими сынами ненец Григорий Вылка воевал. Когда-то его отец, Евдоким Вылка, был продан в работники купцу Терентьеву. Тридцать лет на него без платы батрачил. Так сын пошел на войну и говорит: «Ничего не пожалею, только бы Советская власть жила. Фашисты придут — не будет для нас солнца.
