даже будет хорошо. — Я рада быть здесь.
Он предлагает мне сесть в кресло напротив его стола, и Деб уходит, с ухмылкой закрывая за собой дверь. Я опускаюсь на жесткий виниловый стул и потягиваю кофе, пока Скотт, ничего не говоря, стучит по клавиатуре. Он точно такой же, каким я его помню: волосы цвета соли с перцем, поредевшие на макушке, небольшая складка, угрожающая поясу, глубокие борозды на лбу от многочасового хмурого сидения за компьютером. Он не может быть намного старше Кайла, но он не может быть более другим. Я пытаюсь представить его с молотком в руках или купающимся в озере и содрогаюсь. Я не вижу себя влюбленной в этого парня, и это может быть только хорошо.
— Так, нам нужно многое сделать, — говорит Скотт, прерывая мои мысли и не поднимая глаз от своего компьютера. — Мы уже сильно отстаем, так что в ближайший месяц все руки будут заняты, особенно твои.
Я хмурюсь. Сколько именно рук, по его мнению, у меня есть?
Его взгляд переходит на меня. — Ты готова к вызову?
Я подавляю вздох, который хочет вырваться у меня изо рта. Я знаю, что это значит: поздние ночи, ранние старты, возвращение к рутине. Возвращение к прежней жизни, хочу я этого или нет.
Прекрати, — ругаю я себя. Это то, ради чего ты работала. Тебе нужно перестать думать о Кайле, о Нью-Йорке и сосредоточиться.
Я делаю глубокий вдох, изображаю яркую улыбку и киваю. — Конечно. Давайте приступим к работе.
39
Кайл
Гвоздезабивной пистолет пробивает сосну насквозь, прикрепляя доску к стене. Я отступаю назад и осматриваю свою работу, ожидая ощутить гордость или достижение, но я все так же оцепенел, как и месяц назад, в день моего возвращения в Мэн.
Первым делом я позвонил Мюриэль Мердок и спросил, не нужно ли ей еще поработать над своим домиком. Я рекомендовал Дикси, другого знакомого подрядчика, но он был занят все лето, а Мюриэль все еще ждала, поэтому я ухватился за возможность поработать над ее домиком, несмотря на свои прежние сомнения. Я знал, что мне нужен действительно хороший проект, в который я смогу погрузиться с головой, чтобы у меня не было времени думать о Вайолет или Риче.
Я добился хороших успехов в работе над домом, но не таких больших в других делах. Не проходит и дня, чтобы я не думал о своем друге, о том, как он чувствует себя преданным из-за моих действий. Отсутствие его регулярных звонков с просьбой вернуться в город только усиливает мое чувство вины. И все же я не могу заставить себя сожалеть обо всем этом. Я жалею о том, что не боролся за Вайолет еще сильнее.
Она занимает мои мысли днем и ночью. Я не могу перестать пересматривать время, проведенное вместе. Как я и предполагал, все в моем домике напоминает мне о ней. Часть меня хочет сжечь это место дотла, как, похоже, я поступил со своей жизнью в Нью-Йорке.
Я опускаю гвоздодер и достаю из пояса рулетку, чтобы отмерить длину следующей доски. Уже семь, и мне пора собираться домой, но я не могу смириться с мыслью о возвращении в пустую хижину. Я знаю, что буду смотреть в потолок и думать о Вай, о той жизни, которую мы почти прожили вместе.
Интересно, как у нее обстоят дела на новой работе. То ли это то, чего она хотела, счастлива ли она. Надеюсь, что да, и чертовски надеюсь, что она не делает то же, что и я, работая все больше и больше часов, чтобы не видеть, насколько она несчастна. Надеюсь, она вовсе не несчастна.
Я поднимаю еще одну доску, моя спина протестует от усилий. Вздохнув, я понимаю, что пора заканчивать, иначе потом придется за это расплачиваться. Часть меня стыдится того, как легко я вернулся к своим старым привычкам — перетруждаться, чтобы не жить, а другой части меня просто наплевать.
После Вайолет, после проекта в Нью-Йорке, после прощальных слов Рича… ничто не имеет значения. Я никогда не чувствовал себя таким разбитым. Ни после того, как врачи сказали мне, что у меня панические атаки, ни после того, как мне пришлось оставить карьеру юриста и развалить отношения, ни после того, как я сбежал сюда, чтобы зализать раны. Может быть, потому, что та жизнь, которая была у меня тогда, не делала меня очень счастливым, если подумать. Не то, что я чувствовал с Вайолет, работая над домом на Фруктовой улице, просыпаясь рядом с ней каждый день, гуляя с ней по Бруклин-Хайтс…
Я затаскиваю ящик с инструментами в кузов своего грузовика и сажусь на водительское сиденье. Небо темнее, чем обычно. Лето почти закончилось, и осень уже подкрадывается к нам, но сегодня все усугубляется тем, что скопление тяжелых дождевых туч затуманивает весь оставшийся свет.
Я заставляю себя завести машину и включить передачу, после чего медленно, оцепенело выхожу из машины и направляюсь к домику. Всю дорогу я еду на автопилоте и только когда поднимаюсь по лестнице на крыльцо, понимаю, что приехал домой.
Это не может быть хорошо.
Внутри я снимаю рабочие ботинки и достаю телефон, рассеянно заказывая пиццу. Затем я крепко сжимаю телефон, уставившись на экран.
Я хочу позвонить ей. Я хочу услышать ее голос, сказать ей, как сильно я по ней скучаю, что я думаю, что мы совершили ошибку, но я не слышал от нее ни слова с тех пор, как все закончилось, и это не кажется честным — связаться с ней сейчас. Не тогда, когда она на другом конце страны, на новой работе, продолжает жить своей жизнью.
Не тогда, когда Рич сказал мне никогда больше с ней не разговаривать.
Я пытаюсь уважать их обоих, уважать то, о чем они просили, но это нелегко. Интересно, поделился ли Рич этим с Ди, поговорил ли он с Вайолет об этом, рассказала ли она ему о том, что между нами произошло, — правду о том, как все было, — или же он оставил наш спор при себе.
Я качаю головой, отбрасывая телефон и доставая из холодильника бутылку воды.
Каждый день. Один и тот же чертов цикл мыслей, каждый день. Я знаю, что это не помогает, размышлять вот так. Я пытался использовать некоторые навыки, полученные на терапии, чтобы помочь справиться с навязчивыми мыслями, но они не помогают. Это не только в моей голове. Это глубокое, душераздирающее чувство потери
