— Да-да, я в курсе.
Вим сдержал возглас удивления. Получается, она следит за политическими новостями? Может, он ее недооценивал, когда считал, что она читает только публикации, посвященные ей самой?
— А вы приглашены туда, милый?
— Нет.
— Почему?
— Да я никогда не старался показаться рядом с политиками.
— Звякните кому следует, я хотела бы туда сходить.
Петра отдала ему приказ таким тоном, каким называют адрес шоферу такси. Он вздрогнул от раздражения:
— Извините, Петра, но я не имею привычки выпрашивать приглашения.
— Вы ничтожество, мой милый.
Вим не отреагировал на это оскорбление. Благожелательный настрой, обретенный после нескольких бокалов спиртного, уменьшил его гнев на Петру.
Добравшись до квартиры, она надела великолепное манто из страусовых перьев и объявила:
— Я иду на этот прием.
— Без приглашения?
— Не думаю, что мне запретят войти. Знайте, что вот уже много лет меня не приглашают никуда, но принимают повсюду. Вы, конечно, не пойдете?
— Конечно, — ответил Вим.
Она пожала плечами и вышла.
Вим подошел к окну и с любопытством смотрел, как она идет через площадь. Величественная, надменная, ни дать ни взять королева в изгнании; она взошла по ступеням, перекинулась парой слов со слугами, потом вошла в особняк.
— Вот там и оставайся, — сказал Вим.
Довольный, он поискал «Лагавулин», но не нашел, открыл «Джеймсон» и налил себе стакан до краев, наслаждаясь записями Дюка Эллингтона.
Еще через час он напился, зато на душе было легко: он поднялся в мезонин и бросился на постель.
Там он наткнулся на какое-то тело. Он испугался, зажег лампу у изголовья и обнаружил Мег, которая захмелела и уснула на его перине.
Его это позабавило, и он присмотрелся к ней повнимательней. Ее розовое упитанное тело с гладкой кожей взывало к ласкам. Он принюхался к ее волосам — от них пахло зелеными яблоками, дурманящий аромат. И он с удивлением обнаружил, что его тянет заняться любовью.
Он решил спуститься и спать на канапе в лофте.
Мег перевернулась, открыла глаза и увидела его.
— Я слишком много выпила, — улыбаясь, сказала она.
— Я тоже! — радостно ответил Вим.
Она обхватила двумя руками его голову, не задумываясь, привлекла его к себе и поцеловала.
Его это позабавило, и он не противился поцелую. Их тела соприкоснулись.
Они глянули друг на друга и расхохотались. Их заторможенному от алкоголя сознанию все это не представлялось ни серьезным, ни важным, просто смешной розыгрыш. В любом случае они так хорошо понимали друг друга…
Между ласками Вим раздел Мег, потом, хихикая, разделся сам. Потом прикрыл собой тело Мег и начал медленно ее ласкать.
Так же медленно он вошел в нее. Она нисколько не возражала.
Вим начал любовные движения. Никогда еще с ним такого не случалось: обычно у него все заканчивалось очень быстро, а сейчас он ощущал себя гибким зверьком, который движется внутри чужого тела то так, то этак, чтобы чудесные прикосновения были разнообразнее.
Мег отвечала на все его ласки, счастливая, что он оказался таким прекрасным любовником.
После двадцати минут пленительных объятий она почувствовала, что внутри ее нарастает горячая волна.
— Еще… еще вот так…
Вим не замедлил и не ускорил колебаний, он умело и непреклонно продолжал то движение, которое доставляло ей удовольствие.
Она закричала от наслаждения и сжала его в объятиях, усталая и сияющая.
Вим вышел из ее лона. Впервые в жизни ему удалось удовлетворить женщину. И хотя он трудился для нее и для ее оргазма, теперь он чувствовал себя всемогущим. Он обладал высшей властью — сдерживать себя.
— Помоги теперь и мне, — прошептал он.
Тогда Мег встала на четвереньки и помогла своему господину и повелителю дойти до пика любовного наслаждения.
15
Эта передача побила все рекорды по зрительским рейтингам — на телеканале это поняли уже по тому шквалу мейлов и телефонных звонков, который обрушился на них во время эфира, — во-первых, народ считал Захария Бидермана профессионалом, способным вывести страну из кризиса, а во-вторых, он еще обладал особым даром привлекать зрителей. Увидев его на экране, никто не станет щелкать пультом, переключая каналы, — ни полный невежа, ни дипломированный экономист.
Он вселял уверенность. И не столько тем, что он говорил, а собственно своим видом и манерой. Крепкий, коренастый, с широкими плечами и внушительным затылком, Захарий походил на мощного хищника, подобравшегося перед прыжком. В сущности, его не так уж многое отличало от других полноватых шестидесятилетних мужчин, но эти небольшие отличия в корне меняли дело. Могучие мускулистые руки, явно умеющие все: прижать к себе и сломать, приласкать и задушить, он держал перед грудью, они были словно часовые, охраняющие своего повелителя, всегда готовые вмешаться, возмутиться, взлететь, комментируя какие-то цифры или поддерживая чьи-то решения. Его шея тоже излучала силу: массивная, надежная, испещренная кровеносными сосудами, путепровод, направляющий энергию из туловища в мозг. Глаз, уменьшенный до полумесяца за счет тяжелого века, гипнотизировал своей океанической голубизной с серым стальным оттенком; зрачок, только что неподвижный, — и вот уже глядящий в другом направлении, хотя никто не замечал, чтобы он шевельнулся, этот зрачок жил в своем ритме, и внешние раздражители, казалось, были ему безразличны. Волосы были абсолютно седыми, но угольно-черные брови свидетельствовали о молодости и бодрости духа. Рот же то цинично опускал уголки, то поднимал их, складываясь в жесткую, даже хищную улыбку, в которой, казалось, вот-вот проглянут волчьи клыки. Когда Захарий смеялся, он становился совсем другим человеком, чем когда он с кем-то спорил, и этот контраст зачаровывал. Он был живой парадокс, интеллектуал высшей пробы, заключенный в мощное, как у зверя, тело.
Журналистка, помимо своей воли, поддавалась его обаянию. Хотя до передачи, науськанная коллегами, она приготовилась вести себя по-боевому, но во время передачи она невольно впитывала речи своего собеседника, временами смущенно краснела, когда он отпускал ей комплимент за удачный вопрос. В их беседу внедрялась эротическая нотка, сексуальное поле, которое исходило от него, а она не могла ему противиться. Записочки, приходившие по Интернету, свидетельствовали о том, что еврокомиссар смущал не только свою собеседницу-журналистку: на адрес телеканала валом валили горячие признания в любви.
К каким чарам прибегал этот человек, которого нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом, чтобы так привлекать других? Журналистке он то и дело показывал: он все время помнит о том, что она женщина. Даже в самые горячие моменты дискуссии, в самой жаркой полемике что-то в его лице говорило: «Вот сейчас покончим с этой высоколобой беседой, и почему бы не заняться чем-нибудь поинтереснее?» И хотя словами он обращался к ее разуму и образованию, но одновременно пробуждал в собеседнице что-то древнее, доисторическое сознание, ту его часть, что по-прежнему ассоциируется с ночью и ее инстинктами, побуждающими искать сильного надежного защитника, семя которого будет плодородным, вождя, который даст своему племени пищу, защиту и чувство подчиненности старшему. И вот, оперируя терминами из арсенала экономической науки, облаченный в сшитый на заказ костюм-тройку, самец-неандерталец обращался к самке из племени кроманьонцев.
Мужчины, в свою очередь, видели в нем скорее вождя, чем соперника, — это был лидер по природе. Захарий Бидерман вел себя без всяких политических ужимок и ложной скромности, был уверен во всем, что говорит, — словом, являл собой идеальный портрет лидера, посланного свыше, которого так не хватало нашей непутевой эпохе.
Лео Адольф и его единомышленники по партии, сидевшие в студии в числе прочей публики, радовались успеху передачи: бесспорно это даст им возможность поставить Бидермана во главе так называемого технического правительства, которое должно вывести страну из кризиса. И если до сих пор некоторые скандалисты противились этому выбору, то после такой передачи у Бидермана будут одни сторонники.
До конца оставалось тридцать секунд, и журналистка перешла к вопросу, который волновал всех:
— Уважаемый господин комиссар Евросоюза по антимонопольной политике, ваша компетентность ни у кого не вызывает вопросов, и о вас говорят как о кандидате на высокий государственный пост. Что вы об этом думаете?
— В мои пятьдесят лет я ставлю перед собой только одну важную задачу: служить моей стране и Европе.
— То есть вы готовы согласиться.
— Да, со вчерашнего вечера.
