Осилти лежал на алтаре, прикованный цепями. День он провел в глубокой холодной штольне, прикрытой тяжелым деревянным кругом, затем его извлекли, отмыли и провели в залу. Подземный храм выглядел непривычно торжественно и строго. Медея долго ремонтировала его, украшала, с помощью фанатиков искала и находила ценные предметы культа, размещая их в одном ей ясном порядке, пока не добилась ощущения темной, мрачной гармонии. С огромным трудом доставленный с поверхности темный крест словно притягивал взгляд, задавая тон всей атмосфере надчеловеческого превосходства и могущества хозяина святилища. Небольшое помещение как будто сходилось к основанию креста, черной плите, на которой сейчас лежал обнаженный человек.
С заката Хастин занимался тем, что наносил на тело и жертвенник священные знаки. Медея, даром что дворянка, имела самое смутное представление о храмовых мистериях, поэтому задание поручили знавшему немногим больше нее Хастину. Тот старался, как мог. К сожалению, научиться он успел немногому, из-за чего использовал в основном подсмотренные у покойной прабабки символы. Старая ведьма пользовалась дурной славой, в связи с Темным ее обвиняли едва ли не открыто. Парень забыл многое, да и видел тоже всего ничего, но сумел наскрести по памяти хотя бы внешнюю атрибутику. Нацедив у трепещущих от осознания оказанной чести фанатиков полную чашу крови, он старательно размалевал сначала алтарь, потом жертву, напоследок оставив немного солоновато пахнущей влаги в чаше для ритуала. Выливать было жалко, а Селеста наверняка найдет ей применение.
Пленник выглядел пришибленным и, судя по блуждающему взгляду, страдал от сотрясения мозга. Проведя день в холоде, на пятидесятиметровой глубине, он явно подцепил простуду. Его прикрыли одеялом, но вовсе не из человеколюбия — Медея ненавидела, когда посторонние звуки нарушали торжественную обстановку ее спектаклей, а кашлянье, чихание и бульканье соплей в носу жертвы сосредоточению участников обряда не способствовали. Поэтому Осилти даже слегка подлечили, напоив горячим вином со специями, отчего голодный и ослабленный человек впал в прострацию.
— Восславьте господина нашего, дети мои!
Белый балахон без единого узора или символа традиционно носили жрецы высшего посвящения. По «протоколу» еще полагался головной убор вроде короны, но его найти не смогли, поэтому Селеста предстала перед публикой с распущенными волосами и крупным драгоценным камнем, приклеенным ко лбу. Медея специально заставила ее лежать неподвижно минут десять, ожидая, пока состав схватится. Впрочем, результат того стоил. Босая, в белоснежном платье, открыто демонстрирующая тонкие клыки и алый блеск глаз, в неверном свете факелов хрупкая девушка-упырица действительно казалась причастной какой-то высшей силе. Ее нечеловеческая сущность, обычно тщательно скрываемая, сегодня выглянула из-за носимой маски.
В едином порыве сектанты опустились на колени.
Селеста запела, ей вторили остальные упыри, следом подхватили остальные морваниты. Партию вела скрытая в тенях Медея, ее голос звучал словно рядом с каждым из присутствующих. Хастин не успел вызубрить текст, поэтому прилепил вырванную из книги страницу со своей стороны алтаря и сейчас очень боялся сбиться. После вчерашних событий он получил представление о возможностях Селесты и совершенно точно знал, что не хочет вызвать ее гнев. Если раньше парень относился к девушкам слегка свысока (хотя и не показывал этого), считая их существами слабыми и беспомощными, то теперь иллюзий у него не осталось.
— Чаша терпения переполнилась, и боги отвернулись от впавших в грех людей — вдохновенно вещала Селеста. Проповедь она составила, используя выжимки из речей Карлона и воспоминаний о богослужениях православных жрецов. — Властолюбивые перестали заботиться о доверившихся им, и потеряли власть. Корыстолюбцы и стяжатели плачут, ибо их богатства обратились в прах. Те, кто жаждал плотских удовольствий, ныне живут в грязи и тлене. Завистники рыдают, видя исполнение своих желаний. Горделивые повержены и потом добывают пищу свою, трудясь наравне с теми, кого прежде презирали. Смертные впали в уныние.
Настал Темный Век, дети мои! Триста лет Морван, Владыка Мрака, будет править миром, триста лет продлиться царство Его! Слабые умрут, сильные сломаются, беззаконие и зло захлестнут земли Талеи. Се есть испытание. Господин жесток, но справедлив, он видит каждого. Он узрит, кто следует воле Его, и кто ее отвергает. Отриньте старые законы, ставшие ненужными, возвысьтесь над толпой, забудьте, что есть мораль, справедливость и милосердие! Такова воля нашего Бога! Все, что делается на благо Повелителя Ада, должно быть объявлено добром, злом назовите все, что противоречит изреченным Им истинам! Тысячью цепей обвивает каждого из вас Закон, он тянет к земле, привязывает человека к дому, семье, друзьям, заставляет служить начальству, дает иллюзию счастья. Только глупец верить в благополучие! Жизнь есть смерть, жестокость неизбежна. Мышь убивает травинку ради своего пропитания, дабы через минуту самой быть убитой кошкой. Боль и страх сопровождают человека от рождения до самой смерти…
Речь получилась сумбурной, но, благодаря подсыпанной в пламя факелов «беленькой», народ пришел в экстаз. Дополнительное впечатление нереальности происходящему придавала Медея, тихо вторившая каждому слову проповеди, отчего казалось, что Селеста всего лишь усиливает для неофитов приходящий из ниоткуда голос. Смотрелось, конечно, серьезно. После такого морваниты еще долго будут почитать упырей и без рассуждений выполнять каждый полученный приказ.
Согласно обряда, Осилти следовало сначала распороть грудь клинком, вытащить сердце, скормить его собаке и потом угостить жертвенной кровью каждого из присутствующих. Но Селеста со спокойной душой решила, что ритуал нуждается в некоторой корректировке. Во-первых, собак в городе мало (домашних, со стаями диких предпочитали не связываться даже мутанты), и держать их восставшим негде. Во-вторых, при строгом следовании канону большая часть крови пропадала втуне, от какового расточительства упырица нервно дергалась. Поэтому она сделала знак Хастину и Медее приблизиться, встав по обе стороны неподвижно лежащего и слегка похрапывающего тела, они опустились на колени. Каждый держался за руку жертвы, готовясь вонзить клыки в призывно пульсирующую вену на сгибе локтя.
— Услышь нас, Морван! — возгласила стоявшая у вершины алтаря жрица. — Прими нашу жертву, и одари верных слуг своей силой!
Короткий широкий клинок вошел в грудную клетку, взламывая ребра.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
