Он разъезжал по Бикон-Хиллу, вверх и вниз по Маунт-Вернон-стрит, наблюдая и выжидая. Финн ревниво отметил про себя, что дом был весьма импозантным, и вспоминал о том, как видел Лилли в последний раз на борту «Хайбернии»; у нее не было ничего, кроме пятидесяти золотых соверенов да бриллиантового колье, которые он у нее украл. Сейчас его пальцы сжимали это колье в кармане.
Финн наблюдал, как из дома вышел мужчина; одну-две минуты он постоял на крыльце, щурясь от сильного солнечного света, и Финн увидел, что он стар. Мужчина был хорошо одет, может быть, не так тщательно, как сам Финн, но все же, несмотря на всю эту некоторую небрежность, на нем лежала печать богатства.
Финн ждал. Прошли долгие томительные часы, но черная лакированная парадная дверь все не открывалась. И лишь около трех пополудни перед домом остановилась лиловая карета, а точно в три дверь открылась снова, и из нее вышла Лилли.
Финн впился в нее глазами. Она была в точности такая, какой он ее помнил: высокая, стройная и как всегда изящная. Как обычно, она повернула голову, подняла подбородок и разгладила юбку, вызвав у него тысячу воспоминаний. Выражение удовольствия на ее лице, когда она гладила пару серых в яблоках лошадей, дала им по куску сахара и по своему обыкновению воткнула между ремнями сбруи букет фиалок, заставило Финна улыбнуться. Лилли постояла еще немного, оглядев из конца в конец пустую улицу, и затем с тяжелым вздохом поднялась в открытый экипаж и поехала вниз по улице.
Финн следовал за нею на некотором расстоянии. Она подъехала к ювелирному магазину на Бойлстоне и через полчаса вышла оттуда с небольшим свертком. Сделав знак кучеру, она медленно пошла по улице, с улыбкой на лице поглядывая на витрины магазинов. Озадаченный, Финн думал о том, что она не выглядит несчастной женой, завязавшей шашни с другим мужчиной. У Лилли был вид счастливой женщины.
Потом она снова поднялась в карету и поехала по улицам Бикон-Хилла к дому.
Финн провел еще несколько дней в Бостоне, помогая Дэну спланировать его кампанию и обсуждая финансирование новых магазинов, которые тот собирался открыть в Чикаго.
Финн ничего не говорил Дэну о Лилли и не сказал, что опять шпионил за нею. Он возвратился в Нью-Йорк и погрузился в работу, посвятив всего себя накоплению денег: это было единственное, что могло сделать его равным Лилли.
37
Вернувшись домой, в Арднаварнху, Сил жила письмами от Лилли. В особенности теперь, когда они были наполнены каким-то новым подъемом, рассказывали о ее новой, полной жизни, разрывавшейся между Бостоном и Нью-Йорком, с посещением театров и званых вечеров, с покупкой новых нарядов. И они, кроме того, были полны Нэдом Шериданом, молодым красавцем актером, которого она совершенно случайно снова встретила в Нью-Йорке. По правде говоря, Сил это казалось несколько странным, так как письма Лилли чаще всего были посвящены именно Нэду и Нью-Йорку, а вовсе не мужу и Бостону.
Сил было двадцать лет. Семнадцатый день ее рождения, год выхода в свет, прошел без каких-либо знаков внимания со стороны отца. Не было ни празднования дня рождения, ни портрета, ни вечеров. Ни бриллиантового колье. Она даже не была уверена, помнит ли он об этих датах, так он отгорожен от всего в своем собственном мире. Даже после того как она в шестнадцать лет вернулась из парижской школы, отец упорно прятал ее от чужих глаз в Арднаварнхе, а сам проводил большую часть времени в Лондоне, подремывая после полудня на обтянутых красной кожей скамьях Палаты лордов или же за картами в своем клубе.
Сил была недовольна тем, что не бывает на пышных лондонских приемах и вынуждена общаться с друзьями, круг интересов которых был очень однообразен. Но это было не так уж плохо, потому что теперь наконец-то в доме жил Уильям, управлявший имением вместо отца. И у нее были собаки и лошади; каждый год наступал сезон охоты, все возвращались в свои большие дома, давали балы и устраивали танцевальные вечера. Иногда Сил отправлялась поездом в Дублин, чтобы купить новую одежду, вынуждая отца оплачивать расходы; она всегда одевалась очень изящно, будь это псовая охота или званый обед. Однажды она с усмешкой сообщила Уильяму, что находятся молодые люди, которые радуются ее обществу.
Уильям оторвал нос от своих книг и посмотрел на свою маленькую сестру так, словно впервые видел ее. Его голова была всегда слишком забита, чтобы слушать ее девичью болтовню, и он, по сути дела, почти не замечал ее.
– Ты почти такого же роста, как я, Сил, – удивленно заметил Уильям.
– И даже выше, – быстро возразила она. – И у меня хорошая фигура.
– Нельзя сказать, чтобы ты была красавицей, – напрямик отрезал он, – но ты недурна.
Потолочные балки эхом отразили взрыв ее смеха.
– Что же, это хоть и сомнительный, но все же комплимент. Но ты прав. Я не красавица. Не такая, как Лилли. И все же, по-видимому, мужчинам это не мешает. Я думаю, что очень им нравлюсь.
Она подошла к зеркалу в золоченой раме и посмотрела на свое отражение. У нее были длинные, густые и волнистые рыжие волосы, обычно перехваченные сзади лентой, на большее у нее усердия просто не хватало. Глаза у нее были большие, сияющие ослепительной голубизной, темные ресницы. Шея у нее была длинная, уши плоские, нос прямой и чересчур большой рот. Кожа была хорошая, но с веснушками, и она раздраженно думала, что они делают ее похожей на далматина с рыжими пятнами.
И все же она, несомненно, пользовалась успехом у мужчин. Десятки из них были ее друзьями. Они приходили к ней и делились своими тайнами, в частности рассказывая о том, с кем были в любовных отношениях.
В одну из пасмурных ноябрьских пятниц, когда все было охвачено мглой и насквозь промочено дождем, из Лондона неожиданно вернулся отец. Он сказал им, что следующим утром они поедут на охоту. Сил с Уильямом опасливо переглянулись: их отец был болезненным человеком, уже много лет не охотился, но они давно не видели его таким увлеченным своим решением.
Ранним утром следующего дня он был уже на конюшне, тогда как Сил с Уильямом все еще не покончили со своим унылым завтраком. Тишина за их столом нарушалась лишь хрустом разламываемого тоста.
– Все будет не так уж плохо, – утешала Сил Уильяма, когда, поднявшись из-за стола, они шли к конюшне. – Ты всегда можешь сказать, что твоя лошадь повредила ногу, и смыться пораньше. А я тебя поддержу.
– Уильям! – неожиданно прозвучал голос отца, в котором слышались былые командирские нотки. – Какого дьявола ты плохо смотрел за лошадьми? Я оставил их на тебя, и что же вижу по возвращении? Черт побери, мальчик мой, ты можешь хоть что-нибудь делать, как следует?
