Глядишь - и человек, подобно птице,
Смог в небеса бесстрашно устремиться.
Мы приземлились в Перте;67 несмотря на утомление от долгих часов, проведенных в воздухе, я не стал отдыхать; просто сменив способ передвижения, продолжил свой путь не по воздуху, а по суше. Когда я достиг холмов Дункельда, вставало солнце. Спустя века Бирнамский холм был вновь одет молодым лесом;68 более старые сосны, посаженные в начале девятнадцатого столетия тогдашним герцогом Атолским69, придавали торжественности прекрасному пейзажу. Утреннее солнце золотило верхушки сосен. Выросший в горах, я был весьма восприимчив к красотам природы, и сейчас, когда мне предстояло вновь свидеться с любимым и, быть может, умирающим другом, вид этих дальних лучей странно взволновал меня; я увидел в них добрые предзнаменования для Адриана, от жизни которого зависело мое счастье.
Бедняга! Он лежал на одре болезни; лицо его горело в лихорадочном жару, глаза были полузакрыты, неровное дыхание с трудом вырывалось из груди. И все же видеть друга таким было менее мучительно, чем если бы болен был его дух, а тело исправно выполняло свои функции. Я сел у изголовья Адриана и Том I. Глава пятая 203 уже не оставлял его ни днем, ни ночью. Горько было видеть его между жизнью и смертью; знать, что румянец на щеках означает сжигающий его тело жар; слышать, как он стонет, и, быть может, никогда уже не услышать его ласковых и мудрых речей; видеть, как мечется его тело, которое скоро могут окутать смертным саваном. Три дня и три ночи мне казалось, что судьба не сулит ничего иного, и сам я от тревоги и бессонных ночей сделался похожим на призрак.
Наконец глаза его приоткрылись; они приоткрылись с трудом, но взгляд их был осмысленным. Адриан был бледен и слаб, но черты его лица уже смягчились наступавшим выздоровлением. Он узнал меня. Мой кубок радости наполнился до краев, когда он пожал мне руку, которая теперь пылала жаром больше, чем у него, и произнес мое имя. Никаких следов безумия не осталось в нем, и ничто не омрачало моей радости.
В тот же вечер приехали его мать и сестра. Графиня Виндзорская от природы наделена была сильными чувствами, но очень редко позволяла волнениям сердца отражаться на своем лице. Нарочитая неподвижность черт, медленная и ровная речь, тихий, но немелодичный голос - все это было маской, скрывавшей нетерпеливый характер и сильные страсти. Внешностью она ничуть не походила на своих детей; ее сверкающие темные глаза с их гордым выражением отнюдь не напоминали голубые, ласково и открыто глядящие глаза Адриана и Айдрис. Движения ее были величавы, но ничто в ней не располагало к себе.
Высокий рост и стройный стан, черные волосы, лишь слегка тронутые сединой, все еще красивое лицо с высоким лбом и чуть излишне широкими бровями - все это не могло не поражать и даже не внушать некоторый страх. Айдрис при всей ее кротости была, кажется, единственным существом, способным сопротивляться своей матери. В ней было то бесстрашие и прямодушие, которые не посягают на свободу других, но защищают свою как нечто священное.
Графиня не удостоила мой измученный вид ни одним благосклонным взглядом; позже она лишь холодно поблагодарила меня за старания. Не так поступила Айдрис. Конечно, прежде всего она взглянула на брата. Взяв Адриана за руку, она, склонясь, поцеловала его в глаза и склонилась над ним, полная любви и сочувствия. Когда Айдрис стала благодарить меня, на глазах ее блестели слезы. Она благодарила так горячо, что голос ее прерывался; но приветливые слова звучали от этого еще милее. Мать ее пристально наблюдала за нами, и я понял, что она намерена отстранить меня. Теперь, когда прибыли родные, я буду уже не нужен ее сыну. Я был утомлен и болен, но решил не покидать своего поста и только не знал, как настоять на этом. Тут Адриан, подозвав меня и взяв за руку, попросил не оставлять его. Мать, не подавая виду, что слышит, тотчас поняла и вынуждена была уступить.
Последующие дни были для меня мучительными, и я порой сожалел, что не подчинился желанию высокомерной дамы, которая следила за каждым моим движением и превратила радостные заботы о друге в нечто тягостное и раз204 Последний человек дражающее. Ни в одной женщине дух не преобладал над телом так, как в графине Виндзорской. Он подчинил себе ее аппетиты и даже естественные потреби носги. Она мало спала и почти ничего не ела; тело, очевидно, было для нее всего лишь механизмом, необходимым для выполнения ее замыслов, но не приносившим ей ничего приятного. В человеке, способном настолько победить свою животную природу, есть нечто пугающее - если только это не является победой высочайшей добродетели. Не без страха видел я, как графиня бодрствовала, когда все спали; как обходилась без явсгв, когда даже я - от природы воздержанный, особенно теперь, когда меня не оставила еще лихорадка, - все же подкреплял себя пищей. Она решила лишить меня влияния на ее детей или хотя бы уменьшить его и расстраивала мои планы с жесткой, упорной, прямо-таки нечеловеческой решимостью. Мы безмолвно признали между собою состояние войны. Разыгралось немало сражений, когда мы не произнесли ни единого слова и едва ли даже обменялись взглядами, но были полны решимости не уступать друг другу. Графиня располагала всеми преимуществами ее положения, так что побежден бывал я; побежден, но не покорен.
И я затосковал. Тоска и нездоровье наложили отпечаток и на мое лицо.
Адриан и Айдрис видели это, но приписывали пережитым мною бессонным и тревожным ночам у постели больного; друзья убеждали меня отдохнуть и позаботиться о себе, меж тем как я заверял их, что лучшее лекарство - их участливость и выздоровление больного, которое мы замечали ежедневно. Щеки Адриана порозовели; исчезла мертвенная бледность, заставлявшая опасаться за его жизнь. Такова была драгоценная награда за мои заботы; и милостивые небеса наградили меня сверх меры, когда к этому добавились благодарные улыбки Айдрис.
Несколько недель спустя все мы покинули Дункельд. Айдрис и ее мать сразу отправились в Виндзор, а мы с Адрианом поехали медленнее и с частыми остановками, ибо он все еще был слаб. Плодородные местности Англии, которые мы проезжали, восхищали моего спутника, из-за болезни долго не видевшего красот природы. На нашем пути встречались шумные города и возделанные поля. Землепашцы убирали обильный урожай; женщины и дети, занятые более легкими работами, выглядели счастливыми и здоровыми, и самый вид их радовал сердце. Однажды под вечер, выйдя с постоялого двора, мы прошли тенистой тропой к возвышенности, откуда открывалась широкая панорама холмов и долин, извилистых речек, темного леса и живописных селений. Солнце уже садилось, а тучи, разбредясь по небу, точно остриженные ягнята по полю, золотились в его прощальных лучах; дальние холмы еще были освещены; шум вечерних работ достигал нашего слуха, смягченный расстоянием. Адриан, ощущавший всю бодрость вернувшегося здоровья, всплеснул руками и воскликнул в восторге:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
