— Хорошие мысли! — снова улыбнулся, морщась, Македон Иванович. — Особенно, когда человек чуть было не потерял веру в себя, потому что жизнь-злодейка гнула, била и обманывала его. — Андрей вздрогнул, как человек, к ране которого прикоснулись неосторожно. А капитан продолжал негромко, задумчиво: — А все же, ангелуша, на белом свете больше людей, которые сидят себе спокойно, больших дорог избегают и не карабкаются на вершины, где можно сломать себе шею.
— Вы считаете, что этим людям можно завидовать? — быстро поглядел Андрей на капитана.
— Я завидую тем, кто спокойно сидеть не умеет, — ответил Македон Иванович, протянув Андрею обе руки. Андрей пожал их и не отпустил.
Они долго сидели молча, взявшись за руки, глядя в огонь костра, глядя внутрь себя.
НЕНАВИСТЬ И СТРАХ
Костер ушел глубоко в обтаявший снег. Теперь он горел, словно на дне снежной бочки. Значит, они давно уже пришли на эту ночевку, а Шапрон еще не может согреться и не находит сил, чтобы шевельнуться. Костер горел ровно и жарко, а его колотила судорожная крупная дрожь, словно озноб не выходил, а входил в него толчками. Он никогда не привыкнет к этим проклятым полярным морозам, они отнимают у него последние силы.
Он сидел, уперев локти в колени и обхватив руками . низко свешенную голову, как сидят тяжело и безнадежно больные. Во всем его теле острой ломотой отдавалась мучительная усталость. Он сейчас желал одного — покоя, отдыха. Стоит ему подняться на ноги, и начинается головокружение, звон в ушах, а ноги подламываются. Да, силы его на исходе. А помощи, обещанной канадской полицией, все нет и нет! Где же две собачьи упряжки, которые кэптен, начальник поста, обещал послать тотчас же вслед им? Не торопятся красномундирники! Его охватило вдруг такое беспросветное от. чаяние, что он едва сдержал стон. А вместе с отчаянием пришли, как всегда, ненависть и страх.
Эти темные чувства не покидали душу Шапрона даже во сне. Он боялся всего: обессиливающих морозов, черных ночей, звенящих тоскливым, как хохот умалишенного, воем полярных волков, боялся собак своей упряжки, огромных свирепых зверей, боялся и тех двоих, которых он преследовал. Шапрон не знал, что у Андрея и капитана нет патронов, и за каждым камнем и торосом ему чудилась засада. Он боялся выстрелов из засады, боялся быть убитым и боялся убить этих людей. Они нужны были ему живыми.
Но однажды дело дошло все же до выстрелов. Со снежного холма Шапрон увидел вдруг ненавистных ему людей. Их упряжка попала на наст, и след их собак был отмечен кровавыми отпечатками. А движения двоих людей были так нелепы и смешны, будто два взрослых человека дурачились в снегу, как ребятишки. Но они не дурачились. В бинокль Шапрон видел, как они с лихорадочным напряжением на изможденных, изгрызенных морозом лицах то связывали негнущимися от холода пальцами рвавшуюся ежеминутно собачью упряжь, то сами впрягались в лямки нарты. Шапрон наслаждался этим зрелищем. Близка его победа!
Но вот они оглянулись и заметили двоих стоявших на снежном холме. Шапрон тотчас испуганно закутал шарфом лицо. Он был уверен, что, если его узнают, пули полетят в первую очередь в него и только в него. Живолуп и он подняли ружья, чтобы перестрелять собак, но произошло непонятное. Кривой офицер, этот сумасшедший старик, бросил свою завязшую упряжку и, пьяно пошатываясь, пошел на них Он не взял даже ружья, а шел с револьвером в руках Видимо, обезумел от страха. Шапрон презрительно усмехнулся. Эта спринцовка бьет на пятьдесят-семьдесят шагов. А безумный старик все же выстрелил, и Шапрон был сбит с ног своими же собаками, напуганными этим безобидным выстрелом. Мало того, что он был сбит, — упряжка в паническом страхе скатилась с холма и куда-то умчалась. Оказывается, полицейские дали ему собак, не приученных к стрельбе. Ох, и поблагодарит же он полицию ее величества! Он и Живолуп весь день потратили на ловлю убежавшей упряжки, на поиски разбросанной клади и починку порванной собаками упряжки А передняя упряжка за это время скрылась во мглистых полярных далях. Впрочем, он был, пожалуй, доволен, что дело тогда не дошло до опасной перестрелки. Его план очень прост. Ничем не рискуя, то есть не рискуя своей жизнью, загнать обессилевших, голодных людей и вырвать у них тайну золотого месторождения любыми средствами. Если понадобится, то и пыткой даже. Этим займется Живолуп. По словам Пинка, он мастак! Шапрону вспомнились рассказы шкипера о холодной жестокости гарпунера, и страх черным облаком повис над его головой.
Живолупа он и боится больше всего. Родился этот страх в одну из ночей еще в горах. Шапрон, измученный трудным переходом, спал тогда, как убитый, и не слышал, как гарпунер снял с него флягу с коньяком и ополовинил ее. Развеселившись, Живолуп схватился за гармонь, захваченную им в поход, и растянул меха. Но поиграть и попеть всласть ему помешал проснувшийся Шапрон. «Выдать нас хочешь, скотина?» — заорал он, вырвал гармонь, ударил ею Живолупа по голове и бросил ее в костер. Креол завизжал, увидев гибель гармошки, и выдернул нож, а Шапрон выхватил из кобуры револьвер Не выпуская из рук оружия, они злобно, хрипло ругались через костер до тех пор, пока где-то близко не завыла волчья стая. Побледневший Шапрон схватил ружье, а Живолуп, уже в одиночку, орал, что он зарежет барина ночью, и показывал, как он перехватит ему горло, взмахивая ножом, зловеще сверкавшим при свете костра.
Живолуп был тогда пьян, но Шапрон, трусливый и сам способный на убийство из-за угла, поверил в эту угрозу. А когда проклятый Гагарин придумал рассыпать по льду золотой песок, Шапрон решил, что он будет зарезан в одну из ближайших ночей. Живолуп обезумел, увидев поблескивающую на льду золотую струйку. Повизгивая по-собачьи, он ползал по льду, собирая каждую золотую песчинку. Разве не может у этого дикаря появиться желание одному овладеть золотым кладом? Ведь решил же он сам, заполучив в руки гагаринскую карту, не возвращаться на Аляску, к Пинку, а остаться в Канаде. Он подумал было отобрать под угрозой револьвера у Живолупа нож, но с тупой животной покорностью решил, что это не спасет его: креол может сбросить его с нарты на полном скаку собачьей упряжки…
Шапрон тоненько застонал, вернее заскулил, и поднял голову. Живолуп смотрел на него через дым костра. На злом, ленивом лице гарпунера было откровенное мстительное ликование. Живолуп остро, зверино ненавидел Шапрона, высокомерного, умевшего даже без слов, одним только презрительным взглядом, унижать и оскорблять креола. И теперь Живолуп радовался, видя в этих надменных глазах тяжелую, глухую пустоту отчаяния, как у человека, который с разлету налетел на что-то и разбился.
