В лицо его вдруг ткнулось что-то обжигающе холодное. Это Андрей на бегу совал ему свой Ляфоше. Капитан обрадованно схватил револьвер, поднялся на колени и медленно, не торопясь, выпустил в преследователей последние четыре пули. Затем запустил туда же ненужный револьвер. Попал ли он в кого-нибудь, понять было нельзя. Снова все скрыл буран.
— Мы еще поборемся! — крикнул Андрей, и крик его прилетел, казалось, издалека. И оттуда же, из буранных глубин, донеслась веселая, задорная песня. Македон Иванович прислушался, удивляясь и не веря: пел Андрей, задыхаясь от ветра:
Трубят… голубые гусары…И едут… из… города… вон…А завтра…
Андрей не допел свою песню веселого отчаяния, бесшабашной удали и дерзкого вызова. В двух шагах от морды Молчана он увидел провал.
— Пропасть!.. Тормози!.. — закричал он.
Македон Иванович пропасти не видел, но, повинуясь неистовому крику Андрея, сунул осгол между перекладинами нарты и навалился на него, тормозя упряжку. Собаки с ходу осели на хвосты, но остол с треском, похожим на выстрел, переломился, и нарта снова скользнула вниз по крутому уклону. И тогда из буранных смерчей выскочила оскаленная морда вражеского вожака. С клокочущим воем он кинулся на Молчана, пытаясь свалить его, сцепились, подражая вожакам, и остальные собаки обеих упряжек, а на рычащих, озверевших псов налетела вторая нарта с Шапроном и Живолупом, лежавшими на ней. Затем люди, собаки, нарты сорвались в провал и понеслись вниз под уханье и торжествующий свист бурана…
Андрей больно ударился обо что-то спиной. Падение кончилось. Ошеломленный ударом, он с минуту лежал без движения, поеживаясь от ледяных струй бурана, продувавших сквозь меха и шаривших по вспотевшему телу. Голова его кружилась замедляющейся каруселью. Он чувствовал, что, может быть, сию же минуту потеряет сознание.
— Нет, нельзя!.. Карта!.. Карту надо спрятать!..
Рывком поднявшись, он сел. С головы и шеи опали толстые слои снега. Сдернув рукавицы с обеих рук, он вырыв в снегу яму, одеревеневшими пальцами сорвал с груди ладанку, уложил в яму и заровнял ее. Он хотел рукавицей размести снег, скрыть всякий след, но почувствовал, что лежит, омертвев всем телом.
«Обморок… — мелькнула мысль. — Не замерзнуть бы…»
А затем угасла и эта мысль. Он потерял сознание.
ЖИВОЛУП МОЛИТСЯ ЧЕТЫРЕМ БОГАМ
Мысль возвращалась медленно и вяло. Ее пробудило тихое не то шипение, не то кряхтенье. Андрей открыл глаза и увидел Молчана.
— Жив, Молчан? — слабо улыбнулся Андрей. — Ты у меня молодец.
Он чуть приподнял отяжелевшую голову. Буран утих Было очень тихо. Только обморочная слабость пела по-комариному в его ушах Высоко в небе он увидел вершину сопки, с которой скатились вниз, на лед Юкона, и обе нарты, и люди, и собаки. Крутой склон сопки устилала свежая снежная осыпь с черневшими на ней большими камнями и вырванными с корнем деревьями. На ветвях одной такой поваленной сосны висели обрывки упряжки и запутавшийся в них окоченевший труп собаки. Андрей понял. Падая в провал, упряжки потревожили снежную лавину, и она понеслась вниз, все сметая на своем пути. Андрей поискал глазами и нигде не нашел человеческих следов. Все засыпаны лавиной, только он да Молчан уцелели каким-то чудом.
Андрей обнял Молчана за шею и удивился, не почувствовав прикосновения к шерсти собаки. Так бывает во сне — трогаешь что-нибудь и словно трогаешь пустоту. Андрей начал колотить руками о колено, крепко тереть их и кусать — руки глухо молчали, " не отзываясь. Руки были отморожены. Пока он лежал в обмороке без рукавиц, мороз грыз их. Но это почему-то не испугало Андрея. Он хотел только одного — спать. Со вздохом облегчения он откинул снова голову на снег и моментально заснул.
Разбудило его тепло, обвевавшее лицо, и боль в пальцах. Чуть открыв глаза, он увидел большой костер, и лежал он теперь не на снегу, а на медвежьем одеяле, и на руки его были одеты его же рукавицы. Отогревшиеся пальцы ныли и больно пульсировали.
— Македон Иванович! — счастливо прошептал Андрей, быстро сел и увидел Живолупа.
Креол сидел спиной к Андрею под скалой и что-то бормотал, мерно раскачиваясь. Перед ним горела на снегу красная, перевитая сусальным золотом пасхальная свеча. Ее пламя, яркое и спокойное в застывшем морозном воздухе, освещало целый пантеон богов: медную икону Николая-угодника, черного негритянского божка, выменянного Живолупом в африканском порту, маленький бронзовый бюст Наполеона и высушенную собачью лапку — амулет, купленный у алеутского шамана. Гарпунер бормотал то молитвы, то заклинания, то делал магические жесты и клал поклоны всем богам по очереди,
— Это ты притащил меня к костру? — громко спросил Андрей.
Живолуп испуганно оглянулся и ответил почему-то шепотом:
— Он не тащил, он около тебя костер развел, на медведя положил и рукавицы тебе надел. Он, барин.
— Шапрон? — Живолуп кивнул головой. — А Македон Иванович? Где он?
— Македон сгиб. Снегом засыпало. Вот что Македон оставил, бери!
Гарпунер перекинул небольшую вещь, и Андрей узнал солдатскую носогрейку Македона Ивановича. «Погрейтесь. Последняя закурка!» — услышал он голос капитана и упал ничком, уткнувшись лицом в медвежий мех. Он плакал молча, страшными слезами безысходного отчаяния, плакал о смелом, гордом и простодушном, как ребенок, человеке, с сердцем самоотверженным и добрым. Он лежал ослепленный, оглушенный горем и не слышал Живолупа, не раз окликавшего его. Тогда креол взял палку и ткнул Андрея в бок.
— Что тебе надо? — с ненавистью спросил Андрей, подняв голову.
— Пошто сердишься? Не надо сердиться Пропали мы с тобой. — На лице Живолупа, обмороженном до язв, была фатальная покорность. — У тебя руки озноблены, мне ноги камнем перешибло. Когда с горы падали, меня камень прикрыл. Ноги в муку истер. — Он шевельнулся и вскрикнул от боли. — Совсем беда!.. Пропал я, как собака. Ты тоже пропал. Давай не сердись. Давай думать, как барина умолить. Он скоро обратно поедет. Собак набрал, видишь? Только твоего вожака не поймал.
Андрей повел глазами и увидел нарту Шапрона и Живолупа. Она была в полной исправности. Рядом с ней лежали шесть собак, привязанных к поваленному лавиной дереву. Глаза их уставились на костер.
— Поедет барин обратно, меня не возьмет, — снова заговорил Живолуп пустым, мертвым голосом. — Не люб я ему. Мы всю дорогу, как псы, лютовали. Далеко барин не уйдет. Он ничего не умеет. А ежели бы меня взял, я его вывел бы. Однако, не возьмет. Вот и сдохнет! Сдохнет, сдохнет! А я не хочу сдыхать!
Живолуп заплакал, всхлипывая и сморкаясь. Слезы струились по его черным обмороженным щекам и замерзали грязными полосами.
