Живолуп ухмыльнулся:
— Совсем ты плохой стал, барин. Скоро подохнешь. На, ешь!
Он бросил через костер вяленую рыбину, Шапрон был голоден, но, взглянув на тронутую тленью рыбу, почувствовал боль в желудке и тошноту. Все же он начал есть, разрывая рыбу грязными, обмороженными руками.
— Жри скорее, барин, да спать ложись. Завтра тебе порядком работки будет.
Шапрон загнанно посмотрел на Живолупа. В тоне гарпунера была зловещая угроза.
— Вишь, собаки под скалой норы себе копают? — указал Живолуп на пса, который, отфыркиваясь, рыл снег. — Буран чуют. Снег большой жди. И будешь ты завтра, барин, весь день тропу для собак пробивать.
Шапрона снова заколотила судорожная, крупная дрожь. Самую трудную в мире работу — утаптывать в глубоком снегу тропу для собак — Живолуп хочет свалить на него одного
— Тропу будем пробивать по очереди.
Шапрон старался говорить спокойно и твердо, но подбородок его дрожал.
— Один ты будешь, — равнодушно ответил Живолуп и повернулся спиной, стеля меховое одеяло.
Шапрон задышал со свистом, выхватил револьвер и, целя в равнодушную спину, заорал:
— Издеваешься, скот? Застрелю!
Живолуп спокойно обернулся.
— Стреляй. — Он подождал, вызывающе ухмыляясь — Ну, что не стреляешь, дохлик трухлявый?
Шапрон плачуще всхлипнул и опустил револьвер. Не может он убить Живолупа. Креол умел делать все, что недоступно Шапрону. находить топливо там, где, казалось бы, нет и щепки, разжигать костер при самом сильном ветре, разнимать зверски дерущихся собак, чинить порвавшуюся упряжь или поломавшуюся нарту и, — это, пожалуй, главное, — находить часто пропадающий след идущих впереди.
— И знай, барин, — снова повернулся Живолуп к одеялу, — завтра буду я тебя гнать, как собака крысу. Либо сдохнем, либо схватим наших лисиц за хвост!..
ТРУБЯТ ГОЛУБЫЕ ГУСАРЫ…
— Македон Иванович, не ешьте снег.
— Не могу. Во рту и горле сохнет.
— Потеть будете. Ослабнете..
— Знаю. А не могу.
Капитан дышал часто и шумно, широко раскрыв рот. Андрей смотрел на него страдающими глазами. Крутой подъем окончательно обессилил Македона Ивановича.
Сразу после ночевки они натолкнулись на непреодолимый барьер. Ручьи и речушки, замерзавшие при своем стремительном падении с высокого берега позднее Юкона, застыли на его широкой глади ледяными буграми. Прорубать в них дорогу топорами — заняло бы много времени. Выбравшись на высокий обрывистый берег, они остановились передохнуть под сосной.
— Что это вы сосну разглядываете? — отдышавшись, спросил капитан.
— Памятная! Встречался я с нею. Видите? — Андрей указал на затес, еще не заплывший смолой. — Мои инициалы, год и число Прошлой зимой я шел здесь с ттынехами. Значит, индейцы где-то близко, скоро встретимся.
— Пора бы! А теперь на собак поглядите. Волнуются, чуют что-то.
Андрей обернулся и внимательно оглядел собак. Псы действительно волновались, дергали беспокойно ушами, нюхали воздух и посматривали друг на друга, подавая только им понятные знаки. Андрей начал догадываться. Он окинул взглядом неясный мглистый горизонт и низкое тяжелое небо. От него падал вниз странный желтый свет, дрожавший и струившийся над снегами.
— Буран будет, — сказал он.
— Будет, — согласился капитан. — И скоро будет.
— Остановимся? Вон под тою скалой спрятаться можно, — указал Андрей на скалу, поднимавшуюся из сугроба.
— Спрятаться всегда успеем. А я считаю, надо идти, сколько можно. Я спиной чувствую, уткнулся кто-то в нее глазами. — И, не ожидая согласия Андрея, Македон Иванович крикнул на собак: — Кей-кей! Вперед, хромоножки несчастные!
Упряжка тронулась. Снова только скрипел снег под полозьями да слышалось тяжелое дыхание людей и собак. Снег, отбрасываемый лапами псов, стоял в воздухе радужной пылью
В долине, в которую они спустились с очередной сопки, их вдруг накрыла темнота. Она быстро двигалась с запада, она, казалось, летела тучей стального цвета. Все вокруг стало серым, туча опустилась на береговые сопки и покрыла их снегом. Снег падал косо, наверху ярился ветер, а на земле было еще тихо. Но вот по сугробам поползли длинные белые космы бурана. Долина сразу заговорила, потом запела, засвистела, завыла каждой скалой, каждой щелью. Ветер с ревом шарахнулся в скалы, словно пытаясь их свалить. С вершины сорвались камни и полетели в долину: Но порыв ветра стих так же неожиданно, как и налетел. Буран пробовал свои силы. Стало опять тихо, и тишину разодрал вдруг громкий трескучий удар.
— Что это? Гром, что ли? Зимой? — удивленно взглянул на небо капитан.
Он упал на нарты, сбитый толчком в спину. Упряжка рванула и понеслась. Привстав на нарте, Македон Иванович удивленно оглянулся. До жути близко увидел он мчавшуюся упряжку а на нарте Шапрона и Живолупа, поднимавшего карабин для второго выстрела. Но снежные вихри скрыли преследователей.
Андрей бежал рядом с нартой, держась за короткий ремень, привязанный к «барану». Он задыхался и отворачивал от ветра, сколько было можно, окровавленное лицо. Буран нес колючие кусочки твердого снега, песок, мелкие камни, сорванные с сопок, и сек его лицо. В буране было злобное упорство и яростная настойчивость смертельного врага. Он душил, сбивал с ног, обрушивал сугробы снега. В его белой бушующей стене иногда появлялись разрывы, и Андрей видел каменистые овраги, курившиеся снежной пылью скалы, согнутые ветром деревья, и снова все закрывала белая, клубящаяся стена.
Капитан что-то закричал, но буран сорвал слова с его губ и унес их в сторону. Македон Иванович крикнул снова:
— Садитесь!.. Я побегу!..
— Молчите! — крикнул свирепо в ответ Андрей.
— Что?.. Говорю… садись… я…
— Молчите! Берегите дыхание!..
Будто ссорясь, они кричали друг на друга зло и хрипло.
— Те… далеко? — крикнул снова Македон Иванович.
— Отстали… не слышу их…
Андрей ответил неправду. Минуту назад, сквозь вой бурана, он услышал лай догоняющих собак и знакомый голос, исступленно вопивший:
— Allez… allez!.. [80]
Упряжка влетела в узкое ущелье. Здесь ветер был тише, здесь и Македон Иванович услышал близкий собачий лай и людские крики. Держась одной рукой за «барана», капитан приподнялся и оглянулся.
В какой-нибудь сотне шагов сзади их нарты мчалась упряжка из двенадцати громадных псов. Могучий вожак шел ровными прыжками, по-волчьи подвывая, волнуя и яря своих собак. Набившаяся в их шерсть снежная пыль придавала им вид летящих по воздуху белых привидений. Рядом с нартой бежали два человека. Видно было, как буран парусил их парки. Македон Иванович молча погрозил им кулаком, застонав от бессильного, унизительного бешенства
