Мы полагаем, что в пользу правильности именно тако- го более широкого толкования говорит не только все то, что стало известно за последние годы о механизмах и расстройствах так называемой неспецифической адаптации, по Selye, но и множество более ранних клинических наблюдений, по которым эффекты действия любых патогенных факторов, и в том числе последствия аффективных конфликтов, зависят прежде всего от функционально-морфологического состояния затрагиваемых физиологических систем, от «истории» этих систем на момент конфликта [37, 38, 75, 83]. Можно было бы привести большое количество экспериментальных и клинических доказательств того, что при избирательной преморбидной ослабленности: (индивидуально приобретенной или унаследованной) определенной физиологической системы именно эта ослабленная система преимущественно вовлекается в патологический процесс независимо от того, каким является психологическое содержание соответствующего эмоционального конфликта у человека или каков характер соответствующей экспериментальной «сшибки» условных рефлексов у животного. Эти данные убедительно говорят в пользу того, что отношения между аффективным конфликтом и синдромом, носящие этиологически неспецифический характер, являются в клинике органической патологии, а также при функциональных расстройствах, не относящихся к истерии, — ведущими[93].
Что же касается клиники истерии, то здесь мы, действительно, нередко встречаемся с состояниями, при которых между характером нарушения и психологическим содержанием предшествующего переживания обрисовывается определенная смысловая связь. Располагаем ли мы представлением о конкретных физиологических механизмах, которые могут вызвать у больного истерией появление клинических симптомов, например парезов или анестезий, имеющих «понятное» логически отношение к его аффективным переживаниям? Valabrega отвечает на подобный вопрос отрицательно [124]. Нам представляется, однако, что ситуация в какой-то мере проясняется, если вспомнить одну очень важную мысль, высказанную в свое время И. П. Павловым под впечатлением, по-видимому, его споров с Janet.
«Истерика, — говорит он, — можно и должно представлять себе даже при обыкновенных условиях хронически загипнотизированным в известной степени... Тормозные симптомы могут возникнуть у истерика-гипнотика путем внушения и самовнушения... Всякое представление о тормозном эффекте, из боязни ли, из интереса или выгоды... в силу эмоциональности истерика совершенно так же, как и в гипнозе слово гипнотезера, вызовет и зафиксирует эти симптомы на продолжительное время, пока более сильная волна раздражения... не смоет эти тормозные пункты... Это случай роковых физиологических отношений» [63, стр. 453].
Можно, конечно, сказать, что И. П. Павлов сводит здесь физиологический механизм «конверсии» к физиологическим механизмам гипнотического сна, о которых мы также, говоря строго, не так уже много конкретного знаем. Однако достаточно ясно, что общее направление, в котором И. П. Павлов предлагает искать физиологическое объяснение происхождения синдромов, имеющих «логический смысл», глубоко отличается от соответствующих психоаналитических трактовок. Связь синдрома с психологическим содержанием аффекта вытекает здесь не из экспериментально необоснованной, произвольно, по-существу, постулируемой тенденции к «символической трансформации» подавленных аффектов, а из особого («рокового», по образному выражению И. П. Павлова) сочетания клинически и экспериментально многократно доказанных психических и физиологических особенностей истерика[94].
Принимая подобную трактовку, мы получаем значительные преимущества для анализа. Используя как основную идею связь аффекта с функциональным синдромом, носящую психологически неспецифический характер, мы сохраняем одновременно право на применение и идеи специфических психологических связей, не принуждаясь, однако, при этом к признанию адекватности идеи конверсии. Нам представляется, что выгоды, которые такой широкий подход создает для анализа патогенеза самых разнообразных органических и функциональных синдромов, было бы трудно переоценить.
§113 О различии между влиянием аффективных факторов на синдромологическое выражение и на общую динамику («судьбу») клинического процесса
Касаясь отношения психоаналитической концепции к вопросам клиники, необходимо напомнить также следующее обстоятельство.
Психоанализ возник в свое время как направление мысли чисто клинического характера. Однако уже у самых истоков этого направления произошло примечательное сужение задач клинического исследования, вследствие которого по существу центральная для клиники человека проблема общего влияния психических факторов на развертывание сомато-вегетативных процессов оказалась замещенной важным, но все же частным вопросом о закономерностях формирования отдельных психогенно обусловленных симптомов и синдромов. Уделив очень много внимания теме «конверсии», фрейдизм даже не попытался осмыслить влияние «бессознательного» на клинические картины в более широком и принципиальном плане, т.е. понять влияние этого фактора на общие тенденции в динамике патологических процессов, на углубление, обратное развитие и предотвращение болезней безотносительно к тому, в каких конкретно синдромах эти общие тенденции находят свое клиническое выражение.
Между тем вряд ли можно сомневаться в реальности этой фактически упущенной психоанализом из виду исключительно важной проблемы. То, что необходимость ее исследования до последнего времени большинством соответствующих теоретических направлений на передний план не выдвигалась[95], не должно вызывать особого удивления. Происходило это в силу достаточно понятных причин. Для того чтобы как-то осмыслить механизмы и закономерности влияния «бессознательного» не на отдельные проявления, а на общую динамику клинического процесса, необходимо было перейти к использованию рабочих понятий совсем иного типа, чем «язык тела», «символика вытесненного», «конверсия на орган» и т.п.
Для психоаналитического направления это означало бы отклонение от его многолетних традиций, и оно оказалось совершенно неспособным к этому. Для других же течений главным препятствием послужило отсутствие уверенности в реальности «бессознательного», отсутствие ясного понимания природы этого трудно постигаемого фактора и, наконец, отсутствие в их распоряжении адекватных рабочих понятий, способных отразить детерминизм отношений, существующих между неосознаваемыми формами высшей нервной деятельности и процессами на со- мато-вегетативной периферии. Только после того, как идея «бессознательного» была тесно связана с доступным для экспериментального исследования представлением об «установке», этот пробел начал восполняться. А тем самым был открыт путь к созданию концепции, освещающей зависимость от «бессознательного» не деталей, не частных, и всегда более или менее случайно обусловленных синдромологических проявлений клинического расстройства, а самой судьбы этого расстройства, понимаемой как исход конфликта между воздействующими на организм вредностями и реакциями последнего, выражающими жизненно важные «меры его защиты».
Прослеживая историю этой запутанной проблемы,, нельзя не обратить внимание и на то, что здесь (быть может, даже более отчетливо, чем в какой-либо другой научной области) фазе анализа, основанной на использовании четко определяемых понятий и предполагающей строгий контроль выявляемых закономерностей, предшествовал длинный период смутных догадок о существовании какой- то общей зависимости судьбы любого патологического процесса от «общих установок» больного (мы употребляем в данном случае термин «установка» в смысле, в котором он употребляется в обычной речи), от особенностей его личности, обусловливающих определенное «отношение к болезни», от более или менее ясно осознаваемого стремления к «уходу в болезнь» или, наоборот, от активного «внутреннего сопротивления» болезни и т.д. Художественная литература в ярких образах, в глубоко подчас волнующих формах отразила эти догадки, показав разрушительную силу конфликта аффектов и решающее значение эмоционально насыщенных переживаний как фактора, который способен не только провоцировать разнообразные формы соматического распада, но и этот распад при наличии определенных условий надежно предотвращать и устранять [39, 68, 275]. Но она, естественно, не смогла (и это является главным) рассматривать функциональную структуру развертывающихся при этом психологических феноменов с вычленением как особой, подлежащей специальному анализу научной темы вопроса о специфической роли, которую в этих явлениях играют неосознаваемые формы высшей нервной деятельности.
