вода.
– Я звонил им еще до ужина, – сказал я, – меня заверили, что починят сию же минуту. Невыносимый звук, боюсь, что не усну сегодня.
Она улыбнулась. Одной рукой оперлась на камышовый комод, другая устало повисла вдоль тела.
– Боюсь, вам придется свыкнуться, – сказала она. – Я жила здесь неделю и просила десятки раз сделать с ним что-нибудь, но под конец свыклась. – Она ненадолго замолчала. – Вы француз?
– Нет, – ответил я.
Она посмотрела на меня с обессиленным видом.
– Я примчалась сюда на такси из Мадурая, – сказала она, – ехала целый день. – Шалью, как носовым платком, вытерла взмокший лоб. На мгновение мне показалось, что ее охватило отчаяние. – Индия – чудовищная страна, дороги – сущий ад, – сказала она.
– Мадурай – далеко отсюда. Почему Мадурай?
– Чтобы оттуда вылететь в Коломбо.
– Но из Мадраса тоже есть прямой рейс на Коломбо, – возразил я.
– Я не собиралась на нем лететь, – ответила она, – у меня были на то свои резоны, вам нетрудно будет их опровергнуть. – Она сделала усталый жест. – В любом случае самолет уже улетел.
Она посмотрела на меня с вопросительным видом, и я сказал: «Все лежит там, где вы оставили, в нижнем ящике справа».
Письменный стол находился за ее спиной, он был из бамбука, углы отделаны латунью, на стене перед ним висело широкое зеркало, в котором отражались ее обнаженные плечи. Она открыла ящик и взяла пакет, перетянутый резинкой.
– Глупее не придумаешь – человек делает что-то в этом роде, а потом все забывает в ящике письменного стола. Я неделю хранила его в сейфе отеля, а потом на время положила сюда, чтобы собрать вещи.
Она взглянула на меня, словно ожидая моего согласия.
– И впрямь невероятная глупость, – сказал я, – уже одна перевозка этих денег – крупная афера, а вы позволяете себе такую небрежность.
– Наверно, из-за того, что слишком нервничала, – сказала она.
– Или из-за того, что слишком сильным было желание отомстить, – добавил я. – Ваше письмо – удар под дых, жесточайшая месть, и он ничего не сумеет поделать, если вы успеете вовремя. Вопрос лишь во времени.
Она посмотрела на меня в зеркало, и глаза ее вспыхнули. Она повернулась резко, ее била дрожь, шея вытянулась.
– Вы прочитали даже письмо? – воскликнула она в гневе.
– И даже частично его переписал, – сказал я.
Она посмотрела на меня опешив или, возможно, со страхом.
– Переписали? – пробормотала она. – Для чего?
– Только заключительную его часть, – сказал я, – сожалею, но это было сильнее меня. Впрочем, я даже не знаю, кому оно адресовано, я только понял, что мужчине, заставившему вас немало страдать.
– Он слишком богат, – сказала она, – считает, что может купить все и даже людей. – Она сделала нервный жест, и я понял, что речь шла о ней.
– Послушайте, мне кажется, я примерно понял, как обстояли дела. Вас не существовало в течение долгих лет, вы были лишь подставным именем, пока не решились однажды наделить его плотью. И этой плотью являетесь вы. Но я знаю только ваше имя, которым вы подписались, весьма обычное имя, и большего знать не желаю.
– Да, – сказала она, – на свете полно Маргарит.
Она отошла от письменного стола и присела на стул у туалетного столика, уперлась локтями в колени и закрыла руками лицо.
– Что вы будете делать? – спросил я.
– Не знаю, – ответила она, – мне очень страшно. Завтра я должна быть в банке в Коломбо, иначе все эти деньги превратятся в прах.
– Послушайте, – сказал я, – на улице глубокая ночь, вы не можете сейчас отправиться в Мадурай, в любом случае вы не успеете доехать до отправления самолета. Завтра утром есть самолет отсюда, если приехать вовремя, место для вас найдется, а из этой гостиницы вы выписались.
Она посмотрела на меня, словно ничего не поняла. Смотрела на меня долго и пристально изучала.
– Что касается меня, то вы действительно выехали, – сказал я, – но в этом номере имеются две удобные кровати.
Кажется, она расслабилась. Закинула ногу на ногу и попробовала улыбнуться.
– Для чего вы это делаете? – спросила она.
– Не знаю, – сказал я. – Может, из симпатии к беглецам. И потом, я у вас тоже кое-что стащил.
– Я оставила свой чемодан у портье, – сказала она.
– Возможно, разумнее сейчас его не трогать, заберете завтра утром. Могу одолжить вам свою пижаму, мы почти одного размера.
Она засмеялась.
– Остается лишь проблема с краном.
Я тоже засмеялся.
– Ну, эта проблема – моя.
VI
– Le corps humain pourrait bien n’être qu’une apparence, – сказал он. – Il cache notre réalité, il s’épaissit sur notre lumière ou sur notre ombre[1].
Он поднял руку и провел по воздуху. Он был в свободной белой рубахе, рукав задрался, обнажив худое запястье.
– Но это говорит не теософия. Виктор Гюго, Les travailleurs de la mer[2]. – Улыбнулся и налил мне воды. Поднял свой стакан, словно хотел произнести тост.
«Тост за что?» – подумал я. Потом тоже поднял стакан и сказал: «За свет и за тень».
Он вновь улыбнулся.
– Прошу меня извинить за этот скромный ужин, – сказал он, – но это была единственная возможность побеседовать с вами после короткой встречи в полдень, когда вы к нам заходили. Весьма сожалею, что запланированные на сегодня дела не позволили мне устроить вам более достойный прием.
– Для меня это большая честь, – сказал я, – вы очень добры, я бы и надеяться не посмел на такое.
– Мы редко принимаем иностранных посетителей в стенах общества, – продолжал он слегка извиняющимся тоном, – но думаю, я правильно понял, что вы не просто любопытствующее лицо.
Я понял, что мое загадочное письмо, мои телефонные звонки, мой дневной визит, когда я успел только сказать, что я разыскиваю «пропавшего человека», не могли продолжаться в стиле завуалированной тревоги. Необходимо было объясниться ясно, без околичностей. Хотя по большому счету что я должен был спросить? Я имел лишь устаревшее сведение, гипотетический след: возможное продвижение к Ксавье.
– Я разыскиваю одного человека, – сказал я, – его имя Ксавье Джаната-Пинто, он исчез почти год назад, последние письма от него приходили из Бомбея, но у меня есть основания думать, что он поддерживал связь с Теософским обществом, собственно, это и есть причина, по которой я оказался здесь.
– Не сочтите нескромным вопрос: что заставляет вас так думать? – спросил меня хозяин дома.
Вошел официант с подносом, и мы обслужили себя скромными порциями: я из воспитанности, он – по привычке.
Я сказал: «Хотелось бы знать, был ли он членом Теософского общества?»
Хозяин дома пристально на меня посмотрел.
– Нет,
