недавно отремонтированным. Белая с черной затиркой прямоугольная плитка на кухне. Белые шкафы, блестящая черная столешница, современная техника и светильники. Мебели немного, но она выглядит мило: два темно-серых дивана, массивный деревянный журнальный столик, обеденный стол и стулья. На стенах картины и рисунки, похоже, руки одного художника, Не эскизы татуировок, а портреты, пейзажи или городские зарисовки. Фасад тату-салона с прохожими на тротуаре и сидящим снаружи на траве Гордоном изображен в мельчайших деталях. Эд определенно талантлив.
Я иду по небольшому коридору с комнатами по обе стороны. Ванная, кабинет, художественная студия или небольшая свободная спальня и главная спальня. Когда я подхожу к дверям последней, в меня летит футболка.
— Благодарю.
— Ложись, я принесу пакет со льдом, — фыркает Эд и удаляется, снова оставляя меня одну.
На огромной кровати темно-синие простыни и одеяло в тон. Через открытую дверь шкафа я вижу, что половина пространства все еще пуста. Словно посередине проведена линия. Было бы лучше, если бы Эд занял все пространство. Потому что, если он все еще переживает разрыв, то меня здесь быть не должно. Это совершенно несправедливо по отношению к нему.
С другой стороны, у меня сейчас тоже не лучшее время.
Я натягиваю футболку через голову и сажусь. Гордон стоит у кровати, положив морду на матрас. Очевидно ему запрещено забираться на постель. Через мгновение он с тяжелым вздохом опускается на пол и закрывает глаза.
Входит Эд с пакетом замороженных овощей в одной руке, стаканом воды и баночкой «Тайленола» в другой. Воду и болеутоляющее он ставит на маленький столик у кровати, пакет со смесью из гороха, кукурузы и бобов осторожно прикладывает к моей щеке и садится в изножье кровати. Подальше от меня. Думаю, мы оба ценим это пространство.
— Спасибо, — говорю я, откидываясь на подушку.
Он кивает.
— Мне нравятся темные цвета, — начинаю я разговор, сжимая и разжимая пальцами край его черной футболки, — но в моем шкафу только светлые, счастливые шмотки. Интересно почему?
— Тебе они нравились.
На стене в рамке набросок женской спины.
— Кто это? — Я киваю на рисунок.
— Просто девушка.
— Разве я не ревновала, что в нашей спальне висит рисунок другой женщины?
Эд отворачивается.
— Если и так, то ты ничего не говорила. Заставить тебя говорить без обиняков было чертовски сложно, зато теперь ты просто говоришь все, что в голову приходит.
— Я не хотела тебя расстраивать. Это последствия травмы. Извини, что вот так сняла футболку. — Я смотрю в потолок тем глазом, который не прикрыт пакетом. — Я слышала историю о женщине, которая работала посредником и очень хорошо помогала людям находить общий язык. Однажды она попала в аварию, и это полностью изменило ее личность. Она все время говорит ужасные вещи, и ничего не может с собой поделать. Разве это не печально?
— Да уж.
— Забыть свою жизнь — уже достаточно плохо. Но быть не в состоянии восстановиться…
Эд закидывает ногу на ногу, устраиваясь поудобнее.
— Ты собиралась рассказать о других причинах, по которым перестала писать мне вопросы.
— Нет, не собиралась. Но раз уж ты спрашиваешь. — Я слегка улыбаюсь. — То, что рассказывает Френсис не кажется абсолютно достоверным. На это влияют ее личные убеждения и предубеждения.
— Вроде того, что она не рассказала тебе обо мне?
— Вот именно. Мы почти постоянно вместе в последнее время, а она ни разу не упомянула твое имя. Она говорит, что защищала меня, и в конце концов сказала бы.
Эд задумывается.
— А тебя не беспокоят мои предубеждения?
Я ерзаю, пытаясь найти удобное положение, и стараюсь не думать о том, что на этой самой кровати мы с Эдом… э-э… соединялись телами. Ну, я предполагаю, что мы это делали.
— Кем я была и кем стала — это мне выяснять. Чужая помощь мне не нужна. Ты сказал, что все еще злишься на меня. Это очевидно влияет на то, как ты видишь события.
— Думаю, да. — Эд кивает. — Но это не ново.
— Что не ново?
— Что ты не доверяешь мне. Можно даже сказать, что это оказалось судьбоносным в наших отношениях.
Может быть, я просто слегка параноик? Я не доверяю Эду, Френсис. Всем. На днях, идя в кафе, мне показалось, что кто-то следит за мной. Но я никого не видела.
— Мы можем об этом поговорить?
— Почему бы тебе не начать с чистого листа? Люди просто не могут полностью убрать свои собственные чувства и опыт из того, что они тебе говорят. Но действительно ли тебе нужна вся история, чтобы начать двигаться вперед?
— Понятия не имею.
Лежащий на полу Гордон пукает, и мы с Эдом морщимся. Запах отстой. И это еще одна данность..
— Если хочешь, я все равно отвечу на твои вопросы, — говорит Эд.
— Но только на некоторые, верно?
Он хмурится, не торопясь с ответом.
— Я не ненавижу тебя, ясно? Просто прошло не так много времени, и некоторые вещи, о которых ты спрашиваешь, все еще болезненны.
— Понятно.
Снаружи кричит птица, мимо проезжает машина. Для миллиардов людей жизнь течет своим чередом, независимо от того, что происходит здесь и сейчас со мной. Это слишком много, чтобы осмыслить. Особенно с затяжной головной болью.
Потолок в спальне такой же высокий, как и в гостиной. Мне нравится ощущение пространства, а еще запах Эда на простынях — стиральный порошок, немного одеколона и он. Почему-то это успокаивает.
— Кто я по-твоему? — спрашиваю я, все еще прижимая к лицу пакет, онемевшими от холода пальцами. — Как бы ты описал меня?
— Ты — Клементина Джонс. Двадцати пяти лет. Работаешь в банке. Ты добрая, иногда нервозная, и склонна слишком беспокоиться о мнении других людей.
