– О квартире, – менял направление беседы хитрый Селеверов.
– Даже не думай! – взвивалась жена и со злостью тянула на себя одеяло. – Пока сама не предложит, рта не открою.
– А чего это ты такая принципиальная стала? – ехидно интересовался Олег. – Или боишься, что без родственников скучно станет?
Римка приподнялась на локте, заглянула в мужнино лицо и, недобро сощурив глаза, проговорила:
– Ты меня моими родственниками не попрекай. Я их себе не сама выбирала. Твои-то чем лучше?
Селеверов, чувствуя, что жена разошлась не на шутку, решил сбавить обороты:
– Не знаю. Я их не видел.
– Может, потому и не видел, что они почище моих? Нас мать в роддоме, между прочим, не оставляла.
– А может, лучше бы оставила?
Римка от неожиданности села в кровати и ткнула мужа в плечо:
– Слышь ты-ы-ы-ы, умный…
Олег Иванович расположился рядом, обнял жену за шею, а потом, опрокинув, неожиданно сжал с такой силой, что Римка дернулась и замерла.
– Рот закрой! – прошептал ей на ухо Селеверов. – А то вот те, – кивнул головой в сторону сопевших во сне дочерей, – тоже будут думать, что их мама в роддоме оставила. Шучу, Муся…
Римка молча отвернулась к стене и накрылась с головой одеялом. «Разведусь на хрен», – пообещала она себе и затаила на мужа обиду.
– Каждый сверчок знай свой шесток, – заявил утром Олег Иванович, презрительно глядя на свою Мусю.
«Каждый сверчок знай свой шесток!» – внушала себе озабоченная смирением гордыни Ваховская и ходила челноком перед окнами Селеверовых.
– Дуся! Дуся! – верещали девочки и прижимались к стеклу маленькими носами, отчего те не просто приминались, но еще и белели.
– Уйдите! Уйдите! – грозила пальцем Ваховская, а потом, не выдержав, бросалась к окну и целовала сквозь стекло белые пуговицы детских носиков.
Подошла Римка, махнула рукой, мол, заходи. С собачьим выражением лица Дуся вопросительно посмотрела на самую богатую, в ее представлении, женщину мира, от которой зависело счастье. Да что там счастье! Жизнь зависела. От нее и, наверное, немного от этого рябого неразговорчивого строгого мужчины, которого она, Дуся, даже за глаза называла Олег Иваныч.
Евдокия нутром чувствовала, что именно от него исходила невнятная угроза. Непонятно какая, но точно была. Не умея точно распознать собственные чувства, она объясняла их в свете генеральной своей вины и благодарила Бога за то, что не забывает об ее, Дусиной, просьбе о помощи в усмирении гордыни. Поэтому при виде Олега Ивановича Ваховская склоняла голову, всем видом демонстрируя полное послушание и смирение, и радовалась очередной победе над собой. Вот и сегодня, дождавшись выхода Селеверова из дому, она почтительно поприветствовала Хозяина в ответ на традиционное «Ну-у-у-у… Здравствуй, Евдокия».
– Ду-у-у-ся! – бросились к ней перевозбудившиеся от долгого ожидания двойняшки.
Римка, как обычно, манкируя правилами приличия, неприветливо буркнула:
– Ты где там застряла? Забирай давай этих оглашенных – вконец умотали: то им красный бант, то им косы. Эта особенно! – Селеверова без удовольствия посмотрела на Анжелику. – Какие тебе косы. Харя вон, как блин. Лоснится уже. Чем ты их кормишь?
Дуся потупилась, а юркая Элона предательски процитировала:
– «Пирогами, и блинами, и сушеными грибами…»
– Дура! – не осталась в долгу Анжелика и ткнула сестру в спину.
– Анжелочка! – бросилась Дуся к надувшейся как мышь на крупу воспитаннице.
– И ты дура! – успокоила ее девочка и промаршировала к выходу.
Подлетела Римка, влепила дочери подзатыльник, сорвала с вешалки детские шубки и скомандовала:
– Одевайтесь уже! И ты тоже давай.
Элона вопросительно подняла бровки и поправила мать:
– Пожалуйста…
– Я тебе щас дам «пожалуйста»!
Девочка посмотрела на раскипятившуюся Римку и в очередной раз процитировала:
– «Ласковое слово и кошке приятно…»
Дуся с гордостью взирала на свою любимицу, пожиная плоды своего нравственного воспитания. Селеверова позеленела от злости и, выставив за порог одетую Анжелику, раздраженно бросила Евдокии:
– Твоя, что ли, школа?
Вместо Дуси ответила Элона, пытавшаяся натянуть соскальзывающую с плеча шубку:
– А Дуся мне кто? Баба?
– Деда! – съязвила Римка.
– Баба? – переспросила девочка.
– Тетя, – успокоила ее мать.
– А почему? – продолжала допрос Элона.
– А потому… – Селеверова взяла паузу.
– Почему? – топнула ногой дочь.
– Потому что бабы живут вместе с внучками. В одной квартире. А тети – отдельно. Поняла?
– Поняла, – ответила смышленая Элона и, протянув Дусе руку, скомандовала: – Пойдем, тетя.
– Слушай, – остановила Ваховскую Римка. – А ты чего не на работе? Вроде твоя смена?
– А я отгул взяла. Медосмотр прохожу. К пенсии готовлюсь. Думаю, заодно и тебя разгружу. Что в садик, что в поликлинику – в одну сторону. Я их и забрать могу: пусть у меня вечером побудут.
– Не надо! – резко оборвала Селеверова Дусю. – Нечего их к удобствам приучать, а то, смотрю, каждая свой горшок требует – в туалете им пахнет, видишь ли, противно. Привыкли у тебя! Конечно, курорт со всеми удобствами! Так они скоро домой идти откажутся. Избаловала мне девок.
– Ду-у-у-ся! – донеслось из коридора. Двойняшки стояли лицом к двери и пинали ее ногами. Между сестрами шло соревнование, кто громче, кто сильнее. – Ду-у-у-ся!
– Иди уже, – приказала женщине Римка и распахнула дверь в тот момент, когда наступила Анжелина очередь пинать этот залатанный кусок фанеры. Как и следовало ожидать, девочка не удержалась на ногах и кубарем ввалилась в комнату.
– Вставай, корова! – Мать попыталась за воротник приподнять мутоновый тюк с нахлобученной на него ярко-красной шапкой. Не тут-то было. Воротник выскользнул из рук, и Анжелика снова рухнула на пол. Элона захихикала и на всякий случай поддала сестре валенком в бок.
– Прекратите немедленно! – вмешалась Дуся, пытаясь одной рукой поднять с пола разом отяжелевшую Анжелику, а другой – оттащить от нее подловатенько хихикавшую Элону. – Нехорошо, девочки!
Анжелика перевернулась на живот, встала на коленки, кряхтя, поднялась и потопала к выходу. Сестра двинулась за нею следом, периодически оборачиваясь и показывая Ваховской язык.
– Щас получишь! – пообещала мать и догнала Евдокию. – Слышь, Дусь. Ты вечером их домой веди. Пусть отвыкают, а то привыкли – после сада сразу к тебе. Не жизнь, а малина. Скоро родителей признавать перестанут.
– Римма, ну что вы говорите? – Когда Дуся волновалась, то автоматически переходила на «вы». – Пусть побудут… Часок-другой, и я их приведу. Покормлю, почитаю.
– А в другом городе им кто почитает?
– В каком другом городе? – опешила Ваховская.
– Олегу обещают. Здесь-то ничего. А там – квартира. Отдельная. Двухкомнатная. Надоело в этом гребаном бараке гнить. Девкам на следующий год в школу, а они – на раскладушках. Надоело. Надо уезжать.
Услышав сбивчивое Римкино непонятно откуда взявшееся вранье, Дуся разом просела, как мартовский сугроб, и, не говоря ни слова, бросилась догонять воспитанниц.
«Зачем сказала?» – самой себе удивилась Римка и, тщательно притворив дверь в комнату, подошла к окну.
Словно в замедленной съемке, в сумерках зимнего утра удалялись три медведя: один большой и два маленьких. Почему-то Селеверовой стало их жалко. А еще больше стало жалко себя, застрявшую на полдороге к счастью. «Всё будет», – напомнила себе мужнины слова Римка и в тоске бухнулась на кровать. «Бу-у-у-дет. Бу-у-удет… Только неизвестно когда».
«Вот оно! – догадалась Ваховская. – Божье испытание. И правильно – не перечь. Не перечь, Дуся. Не стой на пути у молодых – пусть едут… А вдруг позовут?» – замаячило в Дусиной голове. «Не позовут! Каждый сверчок знай свой шесток!» – голосом Олега Ивановича отвечало невидимое существо, сидевшее где-то внутри: то ли в ушах, то ли в затылке. «А если позовут?» – не переставала надеяться Ваховская, но невидимое существо уже голосом батюшки из церкви на Верхней Полевой отвечало: «А ты, раба Божия Евдокия, смирись. Смирись и не ропщи…»
Проводив девочек в группу, Дуся впервые не остановилась у окна за обязательной порцией воздушных поцелуев, а быстро-быстро пошла к воротам. Растерянные Анжелика и Элона во все глаза смотрели вслед потерявшей память Евдокии, семимильными шагами удалявшейся от детского сада.
Полдня Ваховская провела в заводской поликлинике, пересаживаясь с одного стула на другой в зависимости от рекомендованного в карточке узкого специалиста.
– На что жалуетесь? – не глядя в глаза, спрашивали доктора.
Евдокия смотрела на докторское темя и уныло отвечала:
– Не жалуюсь.
«Пр. здорова», – делал вывод узкий специалист и подтверждал его собственной печатью.
В регистратуре Дусину карточку внимательно изучила дежурная медсестра и печально обратилась к коллегам:
