каноэ в щель, пока охранник не заметил, что дверь открыта. – Это часа на два.
– Я подожду.
Стайк тихонько закрыл дверь, поковылял обратно и, подавив стон, опустился на жёсткую скамью. Один из его соседей глянул на дверь, потом на него, но тут же опустил взгляд.
Не прошло и нескольких минут, как дверь в дальнем конце коридора открылась и появился охранник. Стайк не помнил его имени, но знал, что до войны тот служил в армии Кеза в военной полиции. Это был высоченный здоровяк с ручищами как пороховые бочонки. Охранник скользнул взглядом по жалкой очереди на скамье и рассеянно крутанул дубинкой. На нем была такая же ярко-жёлтая форма, как и на остальных охранниках, скопированная с фатрастанских мундиров, какие когда-то носил и сам Стайк.
Охранник зыркнул на него.
– Ты. Заключённый 10642. Идём.
Стайк с трудом поднялся на ноги и похромал к охраннику.
– Поторопись, – бросил тот. – Я не могу ждать весь день.
«Интересно, – подумал Стайк, – как бы ты выглядел без рук».
– Бездна, – выдохнул охранник, когда заключённый подошёл ближе. – А ты у нас не маленький.
Стайк не смотрел ему в глаза. Он знал, какого рода внимание привлекают его габариты. Ни к чему хорошему это не приводило, по крайней мере, здесь. Охранники любили преподать урок в назидание остальным на примере самых сильных заключённых.
«Я мог бы раздавить тебя как букашку». Стайк тут же подавил непрошеную мысль. Нельзя так думать. Он образцовый заключённый и намерен продолжать в том же духе, пока не истечёт его срок или пока его не загоняют до смерти. В голове вспыхнуло воспоминание: перчатки заляпаны кровью, в руке меч, он горланит гимн уланов, пешком продираясь сквозь вражеских гренадеров, таких же здоровяков, как этот надменный говнюк. Стайк моргнул, и видение погасло.
Охранник наконец сделал шаг назад и, придержав дверь, указал Стайку на очередной пыльный коридор с единственным окошком.
– Первая дверь направо.
Выполнив указания, Стайк оказался в небольшой квадратной комнатушке. Она живо напомнила ему исповедальню в кресимской церкви, пусть вместо плетёной ширмы между ним и соседним помещением здесь окошко с толстой железной решёткой. Сверху надпись крупными буквами: «Условное освобождение». Камера была хорошо освещена – наверное, чтобы судья мог как следует рассмотреть чудовище, которое собирается выпустить на свободу.
– Присаживайтесь, пожалуйста, – донёсся голос из-за решётки.
Стайк опустился на низкий деревянный табурет, нервно прислушиваясь к тому, как тот скрипит под его весом.
Несколько мгновений царило молчание. Стайк поднял глаза и посмотрел сквозь решётку. Он уже дважды проходил через подобную процедуру и знал правила игры. Судьёй, занимающимся условным освобождением, попросту становится какой-нибудь старший тюремный администратор, у которого есть на тебя время. А значит, выбор между свободой и ещё двумя годами каторжного труда сильно зависит от того, с какой ноги встал утром судья.
При виде женщины по ту сторону решётки у Стайка запело сердце.
– Рейми? – позвал он.
Рейми Четырёхпалая особой привлекательностью не отличалась. Средних лет, невысокая, невзрачная, одетая довольно элегантно для трудового лагеря. С шеи на цепочке свисали очки. Она занимала должности лагерного бухгалтера и интенданта. Стайк оказался одним из немногих заключённых, умевших читать, писать и считать, а потому частенько помогал ей с гроссбухами. Ему нравилось проводить время в её тихом кабинете, где Селина могла играть на полу, а ему не грозили неприятности.
Рейми откашлялась. Порылась в бумагах, нашла карандаш и тут же выронила. Тот скатился со стола на пол. Она не стала его поднимать, а аккуратно выудила из кармана жакета ещё один и проверила грифель.
– Бенджамин.
– Как поживаете, Рейми? – поинтересовался он.
Она вымученно улыбнулась.
– Кашель замучил. Сейчас сухо, и сами знаете, какая пыль. Как ваше колено?
Стайк пожал плечами.
– Побаливает. У одного моего приятеля, ещё на войне, был такой кашель. Он добавлял мёд в виски. До конца не вылечил, но жизнь себе облегчил.
– Буду иметь в виду. – Она попыталась прочистить горло, но опять закашлялась. Придя в себя, снова порылась в бумагах и продолжила официальным тоном: – Заключённый 10642, Бенджамин Стайк. Слушание по условному освобождению после десятилетнего срока. Вас кто-нибудь представляет?
Стайк обвёл взглядом крохотную комнату.
– Мне запрещено получать письма и общаться за пределами лагеря, так что я вообще не уверен, знает ли хоть одна душа, что я жив.
– Понятно. – Рейми поставила галочку в бланке, пробормотав «без адвоката», и продолжила тем же тоном: – Бенджамин Стайк, во время революции вас приговорили к расстрелу за неповиновение приказам вышестоящего офицера. Милостью леди-канцлера приговор был смягчён до двадцати лет трудовых лагерей. Всё верно?
– Я бы не сказал «смягчён». – Стайк вытянул искалеченную руку и, как мог, расправил пальцы. – Приговор привели в исполнение дважды, прежде чем решили, что проще отправить меня копать канавы, чем фаршировать пулями.
Рейми вытаращила глаза, вся официальность пропала.
– Два расстрельных залпа? Я понятия не имела.
– В этом моё преступление. – Стайк опустил руку. – И мой приговор.
Закашлявшись, Рейми снова уронила карандаш, вытащила новый и поставила ещё одну галочку.
– Да, ясно. Что ж, мистер Стайк, последний час я изучала ваше дело. Прошло семь лет после инцидента с применением вами насилия, и уже пять лет в вашем деле нет новых пометок. Учитывая, – она прочистила горло, – что средняя продолжительность жизни заключённых в лагере «Доброе болото» всего шесть лет, я бы сказала, вы неплохо справились.
Не обращая внимания на больное колено, Стайк подался вперёд и замер на самом краешке табурета.
– Меня выпустят досрочно? – выдохнул он, не смея выказать нарастающего восторга.
– Думаю...
Рейми прервал внезапный стук в дверь с её стороны решётки. Нахмурившись, она аккуратно положила карандаш и встала.
– Минутку, – сказала она и вышла в коридор.
До Стайка доносились приглушённые голоса, но разобрать ничего не удалось. Вдруг голоса зазвучали громче, потом Рейми настиг приступ кашля. Последовала тишина, и Рейми вернулась в комнату с листком бумаги. Она аккуратно расправила его на столе и вложила в дело Стайка. Потом упёрлась взглядом в стол, нервно барабаня одним пальцем.
Стайк не знал, что всё это означает, но явно ничего хорошего. Он уже сдвинулся на самый край табурета. Хотелось протянуть руку через решётку и потрясти Рейми.
– Условное освобождение, – вежливо напомнил он.
Его слова вывели Рейми из задумчивости,
