и высокомерное. Она и в колледже была такая: длинная, правильная, хотя более забавная. Когда Холли поднималась с места, казалось, это измерительная рулетка разворачивается, чтобы поразить своей точностью.
– Ральф. Да. Дальше, – сказала в трубку Холли и одним шагом вышла за дверь.
Кэти посмотрела в сторону коридора и прошептала:
– Тебе придется взять Холли с собой.
– О господи, – отшатнулась я. – Нет. Как ты себе это представляешь? Она меня на дух не выносит, а я от стресса впаду в сонливость, и это разозлит ее еще больше. Да и она сама никогда со мной не поедет.
– Другого варианта нет, Сэм. Здесь она будет собачиться со всеми подряд, хотя в медицине ничего не понимает, и зеленеть при виде каждого скарификатора. Ты ее не видела. Стоит кому-нибудь из персонала зайти в палату, как она накидывается со словами: «Почему вы кормите ее желе? Желе – это не еда». Или: «Хватит ее будить – зачем то и дело снимать показатели? У вас тут прибор есть». И указывает на капельницу, которая, можно подумать, давление измеряет. Она двадцать лет ничем не болела, и все ее познания в медицине ограничиваются «Анатомией страсти». Всем входящим в палату она задает один и тот же вопрос: «Вы – старший ординатор?»
– Тогда почему ты позвонила ей первой?
Я нахмурилась, а сама старалась сдерживать ликование.
– Я не звонила ей первой. Мы пили кофе, когда пришли результаты анализов, и я попросила ее поехать со мной. Со мной Холли другая. Ее все бесят, и, возможно, мы никогда не узнаем, в чем там дело с тобой, но в критических ситуациях она не теряет головы. Речь не о медицине, конечно. Чтобы поставить мне капельницу, потребовалось два скарификатора – так у нее началась рвота, и потом из туалета доносились такие звуки, что я подумала, придется вызывать охрану.
Меня пробило на хи-хи и охватила неподдельная радость, возникшая непонятно откуда.
– Я думала, ты позвонила ей, потому что умираешь и тебе нужно составить завещание, или оформить на нее доверенность, или еще что-нибудь. Я подумала, если ты позвонила ей первой, значит, тебе нужна Ужасающая Холли.
Кэти зарылась головой в подушку, но я слышала, что она смеется.
– Не дай бог, она услышит, как ты ее называешь. Она пырнет тебя пальцем.
– Тогда у нее будет синяк.
Я потрогала себя за плечо, припоминая все те годы, когда Холли не давала мне уснуть. Она постоянно тыкала меня этим пальцем, когда я начинала кемарить, и это казалось странной заботой. Точно она предотвращала беду, которая могла со мной произойти.
– А ей ты сказала то же самое? – спросила я. – Когда я зашла, вы с ней шептались. Ты сказала Холли, что меня надо спровадить и что она должна ехать со мной, потому что я нудная и надоедливая?
– Нет, Сэм. Я бы никогда так не сказала. Мы говорили о моих родителях. Это еще одна причина, почему ей нужно отсюда убраться. Ты знаешь маму. Она по-прежнему считает, что если Холли встретит хорошего мужчину, то сможет жить «традиционной» жизнью. Узнав о беременности – сама понимаешь, Холли придется сказать ей об этом, – она впадет в раж. У папы от всех дорожных волнений начнется нервная сыпь. Я вообще не представляю, как он уговорит маму воздержаться от курения, иначе ее сюда не пустят.
Кэти так говорила о своих родителях, точно они были нашими, и я уже почти приникла к ее кровати и свернулась рядом. Кэти закинула руку за голову, и пульсоксиметр замигал красным, измеряя концентрацию кислорода в крови моей дорогой подруги.
И тут до меня дошло, о чем просит Кэти. Ее не интересовали мои графики, выполненные в Excel, и Холли в качестве раздраженного омбудсмена ей тоже не требовалась. Она хотела, чтобы две ее рассорившиеся вдрызг лучшие подруги убрались с глаз долой, неделю провели вместе, а самое главное – привезли ее пса. Того, который грел ее всем телом, когда ее бил озноб после химиотерапии. Того, который заранее знал, что ее вот-вот будет тошнить. Того, который, первым унюхав рак, зарывался носом ей в подол и не желал шевелиться. Когда Кэти стала уставать, она забеспокоилась и записалась к врачу. Арахис умел определять рак прежде, чем об этой собачьей способности стали говорить. У Кэти заболели яичники, и Арахис, тыкавшийся ей в подол, знал, что с ней что-то неладно.
Я попыталась представить себе эту поездочку. Холли, вся из себя костлявая и холеная, везет пса размером с пони, который нон-стоп пускает слюни и при виде «Мини Купера» ловит инсулиновый шок. А в компанию к нему есть я, впадающая в спячку, избегающая конфликтов и любых разговоров, которые могли бы пролить свет на то, что произошло между нами много лет назад.
Когда Кэти убирала руку со лба, я заметила небольшую вмятинку в том месте, где лежал ее палец. На пульсоксиметре осталась прядь волос, зацепившихся за шарнир.
– Милая моя, у тебя дегидратация. Как тебя угораздило потерять столько воды?
Я приложила руку ей ко лбу, как делала мама, когда у меня был жар.
– Не знаю. Я постоянно пью и писаю.
– Со мной Холли ни за что не поедет.
– Поедет, если ты попросишь, – сказала Кэти.
– Поедет, если ты попросишь.
– Нет, Сэм, не поедет. Она решит, что я проявляю силу духа, или благородство, или еще что-нибудь. Она решит, что я пытаюсь вести себя так, будто она мне тут не нужна. Ты должна попросить ее поехать с тобой. Другого варианта нет. И потом, что бы ты ни говорила, но одной тебе не справиться. У тебя год на это уйдет. Возможно, у меня нет столько времени.
– Не шути так. Это совсем не смешно.
Пара лампочек в моем мозгу потухли, подумалось про кровать, а потом я вспомнила, как мне будет одиноко, если я заберусь в нее.
Кэти откинула больничный халат и показала мне бедра.
– Красные точки опять появились.
Я не удержалась и дотронулась до одной. Точка побледнела, как, должно быть, и моя физиономия, быстро стала совсем белой, а потом снова ярко-красной. До того как Кэти пришла на обследование, еще в первую битву с раком, она заметила у себя на бедрах и голенях маленькие красные точки наподобие веснушек. Врач сказал, что это петехии. Все специалисты хором утверждали, что они безопасны. Это просто случайное совпадение, вероятно, из-за стресса. Но незадолго до того, как врачи признали, что у Кэти ремиссия, красные пятнышки исчезли, и тогда Кэти поняла, что
