Под конец она стала вопить так громко, что собрались соседи. Узнав, в чем дело, они полностью поддержали охрипшую от крика и обезумевшую от страха женщину. Разом посуровевшие, заигравшие желваками мужчины заявили, что если киммериец привезет к ним из обреченной деревни хоть одного жителя, они встретят его на подходе к селению с луками, вилами и топорами.
Сплюнув и отведя душу в крепких ругательствах, пришлось смириться.
Некоторое время Конан пребывал в тягостных колебаниях. Рассудок настоятельно требовал отвязать от коновязи отдохнувшего и воспрянувшего духом жеребца и немедля продолжать свой путь на север, в направлении Нумалии. Но иная часть натуры, подспудная и непонятная, звала его вернуться. Киммериец, кляня себя последними словами, подчинился ей.
Михес, прощаясь с новообретенным приятелем, безмерно удивился, узнав, в какую сторону он намеревается держать путь.
— Пресветлый Митра! Ты показался мне нормальным парнем! Неужели у тебя с головой не в порядке?.. После рассказа о наньяках, который ты клещами из меня вытащил, ты все-таки возвращаешься туда?!
— Я позабыл там кое-что,— сухо ответил Конан.— Думаю, завтра к полудню уже вернусь.
— В этом я очень и очень сомневаюсь! — воскликнул добряк Михес, рассматривая безумца с искренним сожалением.— Впрочем; да помогут тебе твои боги-хранители!..
* * *
Конан то и дело пришпоривал своего жеребца, но тот, хотя отдохнул и пообедал не хуже хозяина, все время капризничал, изображая то усталость, то голод, то дурное настроение. Видимо, сообразительное животное смекнуло, по какой дороге они едут, и изо всех сил пыталось показать, насколько неразумно им возвращаться в места, полные невыносимой жути.
— Ах ты, хитрец! Ах ты, трусливая скотинка! — пожурил его Конан.— Уж тебе-то бояться нечего! Лошадиная душа — если она вообще у тебя имеется — наньяку не заинтересует!..
Конан хотел было огладить вороного упрямца плетью, но передумал. Обласканный свистящей кожей, жеребец, конечно, прекратит своеволие и помчится вскачь. И тогда он успеет в деревню до темноты. Появится там примерно в то самое время, что и вчера вечером. Но нужно ли ему это? Ведь тогда придется объясняться и препираться с Анитой, которая вряд ли поддержит его идею встретиться с наньякой один на один. Нет уж, лучше вступить в пределы обреченного селения вместе с первыми лучами луны.
Тогда у него будет шанс понаблюдать за призрачной тварью издали и, может быть, незаметно подкрасться к ней.
— Ладно, плетись рысью,— разрешил он коню.— Но уж если ты перейдешь на шаг… Плеть моя славно поработает!
Расчеты его оказались точными. Когда до деревни оставалось шагов пятьсот, сгустившиеся сумерки перешли в ночь. К счастью, луна неплохо высвечивала тропу под копытами, вьющуюся вдоль берега ручья. Почти одновременно с этим послышался знакомый омерзительный вой, пока еще далекий и довольно слабый.
При первых звуках воя конь захрипел и остановился. Вот тут оказалась кстати и плетка. Но даже под ее ударами жеребец продвигался вперед черепашьим шагом, хрипя, тряся головой, то и дело, оглядываясь на хозяина выпученным и налитым кровью глазом. Когда показалась крайняя хижина, Конан спешился и крепко привязал рвущегося из рук скакуна к дереву.
— Ладно, не трясись,— проворчал он, оглаживая его круп и спину.— Я же сказал, что тебя она не тронет. Если, конечно, не существует каких-нибудь лошадиных призраков, пожирающих души простых лошадей…
Судя по долетающим звукам, наньяка была в той стороне деревни, где жила Анита. Возможно, она опять завывает под самыми ее окнами, словно обезумевшая волчица. Правда, девушка клятвенно обещала ему затыкать уши. Но звуки эти настолько пронзительны, что, верно, растопят, разрежут любой воск…
Конан медленно крался по направлению воя, стараясь, все время держаться в тени, для чего приходилось совершать перебежки от стены к стене и от дерева к дереву. Дома с плотно закрытыми ставнями, запертые на все замки и засовы, были угрюмы и беззвучны, словно гробы. Ни одна собака не лаяла, ни одна птица не свистела, ни одна цикада не тянула свою монотонную ночную песню. Перед потусторонней тварью трепетало все живое, от венца природы до крохотных насекомых…
Как и опасался Конан, наньяка осаждала дом девушки, которую ей не удалось поглотить и поработить прошлой ночью. Видимо, она обладала чем-то вроде самолюбия, которое ныне было уязвлено. Вой ее то становился мягким, вкрадчивым, похожим на расслабленное мурлыканье кошки, то превращался в визг, разрывающий барабанные перепонки, ломающий сухие ветви в саду.
Осторожно приблизившись на расстояние тридцати шагов от крыльца, киммериец попытался, как следует, рассмотреть призрачную нечисть. Но ему это плохо удавалось, Наньяка все время находилась в движении, скользя от окон к дверям и обратно, то заворачивая за угол дома, то блуждая среди деревьев сада. Больше всего она напоминала туманный, слабо светящийся столб, но не ровный, а извивающийся, колеблющийся, мерцающий. То и дело от туловища-столба вытягивались отростки, ощупывали двери, ставни, бревенчатые стены избы и втягивались обратно. В ее движениях было что-то студнеобразное, вязкое и в то же время стремительное и неуловимое. Она ни разу не обернулась назад, поэтому лица или того, что было у нее на месте лица, Конан рассмотреть не мог, как ни пытался.
Внезапно наньяка прекратила свои завывания и замерла. Перебежки, колыхания и извивы кончились. Теперь она больше всего напоминала призрак женщины, высокой, худой и прямой, закутавшейся с головы до ног в мерцающий, словно пыль под луной, саван. Она стояла на крыльце, прижавшись к двери и вытянувшись во весь свой немалый рост.
Конан подумал, что тварь, скорее всего, замышляет очередную уловку. Должно быть, сейчас она начнет стучаться и молить человеческим голосом… Хвала Митре, Анита больше не попадется ни на какие ее хитрости. Даже если девушка и не заткнула уши, как обещала ему, ее не обманут никакие поддельные голоса.
Как и ожидал киммериец, наньяка, выждав паузу, застучала в дверь. Стук ее не был лихорадочно-испуганным, как прошлой ночью, но — спокойным, неторопливым. И голос, который исторгла она из мерцающего столба, был негромким мужским голосом. Слов разобрать Конан не мог, но интонация показалась ему успокоительно-убеждающей.
Кром! А что если у Аниты есть жених в деревне, и именно его голосом убеждает ее наньяка отодвинуть засов с двери?.. Несмотря на все предупреждения, девушка может сглупить и послушаться своего затрепыхавшегося сердечка!
Конан, стараясь двигаться столь же неслышно, как босые пикты в своих диких лесах, перебежал к дому и вжался в стену, напротив крыльца. Теперь он не мог видеть наньяку (как, впрочем, и она его), но зато слышал каждое ее слово. Мужской голос, имитируемый ею, показался ему смутно знакомым. Где же он мог слышать этот уверенный, грубоватый тембр с легкой хрипотцой?..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
