Кром! А что если у Аниты есть жених в деревне, и именно его голосом убеждает ее наньяка отодвинуть засов с двери?.. Несмотря на все предупреждения, девушка может сглупить и послушаться своего затрепыхавшегося сердечка!
Конан, стараясь двигаться столь же неслышно, как босые пикты в своих диких лесах, перебежал к дому и вжался в стену, напротив крыльца. Теперь он не мог видеть наньяку (как, впрочем, и она его), но зато слышал каждое ее слово. Мужской голос, имитируемый ею, показался ему смутно знакомым. Где же он мог слышать этот уверенный, грубоватый тембр с легкой хрипотцой?..
— …открой же, открой, Анита? Это я, твой вчерашний гость, чужеземец с ceвера! Я вернулся с полдороги, я передумал!.. Я решил не оставлять тебя здесь одну!.. Ты не узнаешь меня? Это я, киммериец, я, Конан!..
— Не открывай, Анита!!! — взревел Конан, толчком выбрасывая тело из-за угла дома.
Одновременно с криком он обрушил свой меч в самый центр мерцающего столба. Лезвие вонзилось в доски двери, не встретив никакого сопротивления на своем пути. С таким же успехом он мог бы пронзить лунный блик или отражение дерева на водной глади. Ему потребовалось время, чтобы вытащить меч обратно, с такой силой он рассек дубовые доски. За это время тварь переменилась: из ровной и высокой стала приземистой и колеблющейся, волнообразной…
И еще она повернулась к нему лицом!
Но того, что было у нее вместо лица, Конан не увидел. Он все время помнил про пронзительный, убивающий взгляд твари и держал глаза свои опущенными. Он видел только доски крыльца, свои собственные ступни в кожаных сапогах и слабое мерцание (предположительные конечности твари, закутанные саваном). Ориентируясь по этим косвенным признакам, он снова вонзил меч, теперь уже в лицо (место, где обычно бывает лицо у людей), и провернул его несколько раз вращательным движением кисти. Ему показалось, что второй его удар достиг кое-какой цели, поскольку тварь издала невнятный звук.
Одновременно с этим Конан увидел, что дверь в избу начала приоткрываться.
— Не открывай! — еще громче и отчаянней проревел он.
Кром! Неужели она ничего не слышит, ничего не соображает?! И отчего она так быстро сумела сдвинуть свой ящик и отбросить засов?..
Он поднял глаза выше, примерно до середины груди твари. Он увидел, как наньяка отвернулась от него, вильнула и устремилась в расширившуюся дверную щель.
— Стой! Стой, отродье Нергала!
Конан взмахнул мечом и в третий раз всадил его, на этот раз в спину чуть ниже уровня шеи. И этот удар достиг, наконец, цели. Ладонь его, сжимающая рукоять меча, ощутила, что лезвие вошло не в лунный блик, но в плоть!
Что она там говорила, эта девочка: у наньяки нет тела, в которое можно всадить меч, нет крови, которую можно выпустить?.. Но вот же оно, тело, живое, упругое, он прочувствовал его всей своей задрожавшей от торжества ладонью! И вот кровь — красная, как и у людей, обагрившая до середины лезвие, теплая, обильная, красная…
— Конан! — слабо окликнула его Анита.
Она лежала навзничь в темных сенях, раскинув руки, в полотняной ночной рубашке, с разметавшимися волосами.
В полосе лунного света, падавшей в приоткрытую дверь, было видно, что на груди ее рубашка быстро темнела.
Мерцающей твари не было ни видно, ни слышно.
— Конан!.. Посмотри… как… дети…
Киммериец опустился на колени возле девушки. Он знал силу своей руки и не обольщался. Жить ей оставалось не больше нескольких мгновений.
— Дети… — снова попросила она.
Лицо ее стремительно белело.
Конан послушно поднялся и отворил дверь в комнату.
Мальчик и девочка, напуганные до оцепенения, но живые и невредимые, сжались в углу лежанки среди вороха лоскутных одеял. Ни наньяки, ни каких-либо следов ее видно не было. На этот раз призрачная тварь никого не убила.
Вместо нее убийцей стал Конан.
Он вернулся в сени и снова присел рядом с умирающей девушкой.
— Дети живы,— тихо сказал он.— Она их не тронула. Но ты!.. Зачем ты открыла дверь? Неужели ты ничего не слышала?..
— Я слышала,— прошептала Анита.— Она говорила твоим голосом… потом ты пытался ее убить… Ты забыл… это невозможно…
— Кром! Ведь ты же обещала заткнуть уши!..
— Да я хотела их заткнуть… Но я испугалась… что ты можешь вернуться… а я не услышу…
— Вот я и вернулся,— глухо пробормотал он.— Вернулся… чтобы тебя убить.
— О, нет…— Она попыталась улыбнуться ему, но лишь слабо дрогнули уголки губ. Сил на улыбку уже не было.— Не говори так… Это только к лучшему… То, что произошло…
— К лучшему?..— усмехнулся он с горечью.— Как это понимать?..
Анита хотела ответить ему. Она приоткрыла губы, но последние силы оставили ее. Она попыталась ответить глазами, подняв их на киммерийца. И больше не отводила их.
* * *
Всю оставшуюся часть ночи Конан просидел на крыльце, подставив лицо игольчатым звездным лучам.
Он ждал наньяку. Она должна была вернуться, ведь ей никем не удалось поживиться на этот раз. Она должна была вернуться — ведь до первых солнечных лучей было еще столько времени! Но призрачная тварь не приходила.
Должно быть, при всей своей хитрости тварь эта не особо умна, думал Конан, машинально поглаживая лезвие меча, лежавшего на коленях. Ей бы каплю разумения и она бы вернулась. Ибо он, Конан, ничего не хочет и ничего не может сейчас другого, кроме, как броситься на нее. Не с мечом, так с голыми руками. Он не способен сейчас холодно и трезво взвешивать. Не способен думать об осторожности и выстраивать хитрые стратегические приемы.
Потусторонняя тварь имеет все шансы попировать на его костях! Впрочем, это еще большой вопрос, кто стал бы пировать и торжествовать сегодняшней ночью…
* * *
С первыми лучами рассвета Конан вернулся в дом. Он не хотел, чтобы дети видели мертвое и окровавленное тело сестры, поэтому прикрыл его от макушки до пят покрывалом.
Когда мальчик и девочка проснулись, он отвел их к соседям, молча, не отзываясь на их испуганные расспросы.
Соседи приняли детей безропотно, но крайне удивились. Их поразила не гибель Аниты, но то, что брат и сестра ее остались живы.
Пришлось Конану нарушить угрюмое молчание и очень скупо, в двух словах рассказать о том, что случилось нынешней ночью. Он нисколько не сомневался, что они не поверили ему.
Рассказ был слишком невероятен. Голос его — слишком бесстрастен и невыразителен. Да и весь облик чужеземца — огромного, угрюмого, заросшего черной щетиной, не мог внушить несчастным, измученным страхом людям ни симпатии, ни доверия.
Впрочем, Конану было абсолютно безразлично, что о нем думают и в чем подозревают…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
