Англии корабли с союзными делегациями к нам идут, Трофимыч правильно сказал: дело серьёзное, международное.
– Может, сам Черчилль плывёт, – поддакнул помощник.
– Может, и Черчилль, – согласился Титов. – А нам приказ – им пролив очистить. Чтоб не то что мина, а чтоб даже ни одной коряги у них на пути не осталось. Вот так-то, Клим.
Командир ещё немного подумал, вспоминая, всё ли он рассказал, и, решив, что добавить ему больше нечего, склонился над раструбом переговорного устройства:
– Механики, просыпаемся!
Затем выглянул из рубки:
– Сурков, всех наверх! По местам стоять, концы отдать!
Тральщик плыл по лиману, приближаясь то к одному, то к другому берегу. Титов выглядывал в треснувшее квадратное окно рубки и резко поворачивал штурвал, реагируя на видимые только ему препятствия. Клим недолго повертелся в тесной рубке, позаглядывал в рацию, почитал полустёртые немецкие надписи, затем вышел на палубу. На его появление тут же отреагировал восхищавшийся полячками Сурков. Бросив стальной трос, он исчез в трюме и появился с красным спасательным жилетом.
– На, салага, надень и до конца похода не снимай.
– Я хорошо плаваю, – отмахнулся Клим.
– Так положено, – за его спиной появился Николай Трофимович с увесистой стопкой газет и, словно паровоз, пыхнул в небо самокруткой. – Надевай.
– А им не положено? – Клим ткнул на снующих вдоль борта матросов.
– Не спорь. Они экипаж, а ты гость. Прокатился и ушёл, а нам за тебя отвечай. Вдруг сдуру за борт свалишься.
Нехотя сняв пиджак и натянув поверх рубашки жилет, Клим почувствовал себя так, словно его спеленали по рукам, будто всюду сующего нос ребёнка. Не покидало ощущение, что над ним продолжают насмехаться, и вот-вот работающие на палубе матросы грохнут от смеха. Но никто не смеялся, а помощник, довольно кивнув, поставил рядом с рубкой второй стул, положил на сиденье газетную стопку, развернул верхнюю и, искоса поглядывая за работой экипажа, уткнулся носом в статью. Отмахиваясь от дыма, он то удивлённо прицокивал языком, то восхищённо тыкал пальцем в газету и лукаво поглядывал поверх очков, словно подначивая к расспросам. Уже знавшие, что от них требуется, матросы улыбались, переглядывались, затем один из них бросил работу и участливо спросил:
– Николай Трофимыч, чего пишут?
– Да разное…
– Так, может, махорочкой угостите, а мы послушаем? Вы здесь снизу вроде как уже прочитали, я оторву?
– Ты что! – выкрикнул, отдёрнув газету помощник. – Думай, чего делаешь, это же «Правда»! Я сейчас вам фашистскую дам, ею и дымите.
Вытащив из стопки пожелтевшую газету, Николай Трофимович разорвал её надвое и протянул пухлый кисет:
– Табак поровну подели. Это из дому, наш, кубанский.
Пятеро матросов обступили помощника и, пустив кисет по рукам, разглядывали на обрывках газеты тёмные фотографии:
– А в нашей-то чего пишут? Гитлера уже повесили?
– Про него что-то не найду. Я тут колонку с переводами из немецких газет читаю, так их пропаганда пишет, что все немецкие мужчины будут стерилизованы и проданы в рабство. Запугивают, чтоб кто ещё не сдался, так воевали до конца.
– Ну так они же по себе судят, – хмыкнул Сурков. – Отвоевались немцы, чего о них читать. Вы нам давайте про наших.
– Можно и про наших. Прочитал только что забавный случай. Вот! «Сержант Орешкин в одиночку взял в плен взвод немецких солдат. Попав в окружение под городом Шверин, деморализованные немцы бежали в лес. Там, заблудившись, они скитались две недели глубоко в нашем тылу, лишились командира, растеряли оружие и остатки провизии. По словам немецких солдат, они были измотаны голодом и холодом. Нашли в болоте павшую лошадь и ели её. А когда доели, то делали холодец из лошадиных копыт и пили хвойный отвар. Чудом нашли лесную дорогу, по которой в то время проезжал на мотоцикле сержант Орешкин. Немцы вышли навстречу опешившему сержанту, сложили оставшееся оружие и попросили принять капитуляцию».
Живое воображение Клима тут же нарисовало картину с тяжело бредущими немцами. Изнурёнными, голодными, оборванными. У некоторых вместо оружия в руках – обглоданные мослы несчастной лошади. Они спотыкаются, падают, и вдруг, увидев мотоцикл сержанта, выползают ему навстречу. Бросают оружие и, протягивая в мольбах руки, просят лишь об одном – принять капитуляцию!
– И так бывает, – мудро поднял палец Трофимыч.
– Лихо! – рассмеялись матросы. – Небось, сержант орден получил. Может, и нам кто сдастся? Заблудившийся катер или какой баркас недобитый?
– Бери выше! – начали повышаться ставки. – Фрегат или даже лодка! Николай Трофимыч, что, если нам сдастся подводная лодка? Вот смеху-то будет!
– Ничего смешного в этом нет, – серьёзно заметил помощник. – Командир говорил, а ему командование говорило, что якобы их новый фюрер Дёниц этим утром приказ разослал, чтобы все лодки поднимали белые флаги и сдавались победителям. То бишь нам. Так что глядите во все глаза, чтоб белый флаг не пропустить. Не то другие опередят. Но лучше бы вы об этом не думали. Там, куда мы идём, немцев давно нет. Перетопили уж всех. А сейчас хватить балагурить, в море выходим, лебёдку как следует готовьте. Сам проверю.
Тральщик вышел из лимана, и в борт ударила тяжёлая волна. Цвет воды изменился с зелёного на свинцовый, с редкими серыми пятнами морской пены. Ветер свежо бросил в лицо холодные брызги, подхватил с палубы оставшуюся от вырезаний по дереву Титовым стружку, затрепетал красным флагом. Николай Трофимович прижал рукой газеты и лениво взглянул в открывшуюся синюю даль. Заметив, что Клим собирается уйти, он спросил, не отрывая глаз от растянувшегося горизонта:
– Ты куда?
– К рации.
– Рано ещё. Командир скажет, когда надо будет. Сам-то откуда будешь?
– Из Ленинграда.
– О-о… – с уважением протянул помощник. – Город революции! Как он там?
– Тяжело. Люди только начали от голода отходить. Больных много. Блокаду давно прорвали, а горожане всё продолжают от истощения умирать. Страшное время город пережил.
– Брешешь! – вдруг выкрикнул прислушивающийся к ним матрос. – Николай Трофимыч, скажите ему, чтоб прекратил фашистскую пропаганду! Не было такого. Не может при товарище Сталине город Ленина голодать. Брехня всё это.
Помощник нахмурился, недовольно поморщился и, кашлянув в кулак, заметил:
– В газетах другое писали. Вам страна эшелоны с хлебом и колбасами отправляла. Что-то не то ты нам рассказываешь.
– Нашу учебную группу вернули из эвакуации уже летом, через пять месяцев после прорыва, – тихо продолжал Клим. – Люди город старались прибрать, но следов блокады много осталось. Помню парадные домов заколоченные, в окнах фанера и доски, водопровод разбит, на улицах пустынно, в магазинах витрины выбиты. О пережитом никто без слёз рассказывать не может. Слушал, и волосы дыбом вставали. Хлеб и колбасы, говорите? А крыс и клей столярный не хотите?
– Ну, хватит! –
