он побежал по вантам правого борта и быстро, словно лазал всю жизнь, стал подниматься вверх.
Качаясь в воздухе, висячий кусок реи дошел до того места, где очутился Гарри, грозя сбросить его в море. С полнейшим хладнокровием и с ловкостью молодой человек нагнул голову, дав рее пройти мимо, и полез дальше вверх. Меньше чем через полминуты он был на нужной высоте и, нагнувшись, стал рубить веревку, на которой держался кусок реи. Опасный кусок дерева упал в воду при радостных и одобрительных восклицаниях окружавших. Возгласы эти продолжались и тогда, когда новичок спустился с вышки на палубу.
Само собой разумеется, что незамеченным этот поступок пройти не мог. Он посвящал, так сказать, Гарри в матросы. Едва «Калипсо» укрепился на новой стоянке, как капитан позвал к себе Гарри.
— Вы не говорили мне, что умеете так ловко лазать по вантам, — сказал он ему добродушно.
Гарри признался, что он и сам этого не знал. Никогда раньше он не залезал ни на какие мачты, кроме разве деревьев на ферме. Капитан расспрашивал его на этот раз с большей снисходительностью и с большим вниманием, чем накануне. Он видел, что новобранец был по своей сноровке, смелости и хладнокровию выше тех скромных занятий, которые ему были поручены. Он приказал сейчас же дать Гарри место в палубном отделении и поручил боцману учить его боцманскому делу.
За столом, во время обеда, Нед Геней рассказал матери и сестре, как молодой Честер заступился за несчастных, которых мучили «амбарные крысы». Этот рассказ вызвал интерес дам, просивших представить им новобранца и осыпавших его приветствиями. Короче говоря, после двадцати четырех часов пребывания Гарри на «Калипсо» его положение решительно изменилось, и он стал даже любимцем на судне.
Тогда-то он стал смотреть на себя и на свое дело совсем не теми глазами, какими смотрел, когда в первый раз расположился в гамаке. Он видел, правда, что ремесло матроса очень тяжелое, что приходится рассчитывать только на себя, на свою смелость, ловкость, но он убеждался также, что при любви к труду, преданности своим обязанностям почти невозможно не сделать, здесь или там, больших успехов и, с помощью самолюбивых мечтаний, укрепился в надежде, которая привела его в Портсмут.
В течение пяти дней, которые «Калипсо» тут простоял, Гарри не сходил на берег, чтобы не встретить никого, кто мог бы его узнать. Но в последнюю минуту, когда лодка штурмана отплывала, чтобы передать на берег письма оставшихся на судне, он также принес пакет, в котором описывал чувства и мысли, бурлившие в его голове и сердце. Вот что Гарри написал своей матери:
«Дорогая мама! Простите ли вы мне, что я так долго оставлял вас в неизвестности и беспокойстве и шесть дней не подавал вам известий о себе и о том, что со мной происходило? Я мало надеюсь, что вы простите меня, хотя вы согласитесь со мной, что иначе я действовать не мог, так как хотел осуществить давно уж задуманное дело, хорошо известное вам из моих же разговоров с вами.
Я нахожусь на море, я — моряк, и все сказано одним этим словом. Я сказал бы об этом раньше, но вы наверняка не смогли бы скрыть это от отца, который вернул бы меня. Следовательно, мне необходимо было вам ни о чем не говорить, во что бы то ни стало. Вот что должно меня извинить. Но если этого недостаточно для прощения, то подумайте, дорогая мама, как жестоко я уже наказан за мою ошибку тем, что уезжаю из Англии, не попрощавшись с вами. В глубине души моей я это сделал, конечно, и вы не знаете, сколько раз в среду вечером я мысленно обнимал вас. Прежде чем отправиться в свою комнату, я сделал страшные усилия, чтобы не расплакаться. Я ведь знал, что ваши глаза, которыми вы всегда на меня смотрели так нежно, будут оплакивать мою ошибку… Но так нужно было, мама! Я хотел, хочу быть моряком! И не мог достигнуть этого, не идя против воли отца.
Я имел больше счастья, чем заслуживаю, может быть, так как нашел уже в первые дни место новобранца-матроса на американском судне. Вы удивитесь, почему я не выбрал английское судно? Но не от меня, во-первых, зависел выбор, а во-вторых, случай, как кажется, оказал мне тут большую услугу. Никогда мои соотечественники, имея сословные предрассудки, не относились бы ко мне так душевно, как мой капитан и его семья. Подумайте только, дорогая мама, что меня, простого новобранца, вчера пригласили к обеду, за один стол с капитаном, его женой, сыном и дочерью. Смогли ли бы вы увидеть что-нибудь подобное на английском судне? Я очень сомневаюсь в этом. Такое внимание многое значит для меня.
Я упомянул о жене и дочери капитана Генея, и вы, вероятно, удивились, что на судне есть женщины. Это также одна из особенностей американских кораблей. Нечто подобное показалось бы у нас чудовищным и, во всяком случае, исключительным, а у янки это обычное явление. Наш капитан, которому частично принадлежит «Калипсо», всегда идет в путешествие со своей женой. Его дочь, Мод, родилась на море и в пятнадцать лет уже сделала первое путешествие вокруг света. Его сын, Нед, годом старше меня, родился в Массачусетсе, и уже 12 лет состоит на морской службе. Это дает ему право быть помощником капитана. Это, впрочем, очень милый молодой человек, которого я очень люблю и которому отчасти обязан своим местом на судне.
Экипаж судна состоит из двадцати человек, считая и нашего боцмана, г-на Лайонса, и плотника, г-на Зигрифа. Оба они преинтересные типы, по-моему, и очень хорошие люди. Г-н Лайонс стал очень молчаливым из-за непрерывных путешествий и, кроме того, он угрюм от природы. Он никогда не произносит ни одного слова, которое не относилось бы прямо к службе, особенно если что-то сделано не по нем. Но он имеет и большое достоинство в моих глазах: он справедлив и требует только то, что входит в обязанность каждого.
Что касается Зигрифа, старшего плотника, то это человек совсем другого рода, весь проникнутый сознанием своей важности. Хотя его обязанности заключаются
