в обшивке деревом судна, починке мачт и лодок, он занимается чем угодно, вставляет везде свое слово и считает себя понимающим решительно все. Он, правда, имеет некоторое право на это после тридцати лет морской службы, давшей ему большой опыт, очень часто заменяющий серьезное изучение предметов; но я полагаю, что другой капитан не был бы так снисходителен к нему, когда бы он вмешивался не в свое дело и давал советы, о которых его не просят. Вероятно, капитан находит основание позволять г-ну Зигрифу болтать вволю или потому, что дело стоит внимания, или потому, что советы г-на Зигрифа нужно принимать на вес золота. Верно то, что на самом деле Зигриф управляет судном.
Из всех матросов я самый молодой. Мои товарищи старше меня на десять — двенадцать лет. Поэтому, может быть, я не сошелся пока ни с кем, хотя и постараюсь сохранить добрые отношения со всеми. Я вам уже сказал, дорогая мама, что Нед Геней, сын капитана, очень дружен со мной. Возраст сближает нас. Он обещал предоставить мне возможность хорошенько изучить все части морского дела, дает мне книги и показывает, как обращаться с разными морскими инструментами.
Вы видите, дорогая мама, что я стараюсь не терять напрасно времени и что не имею намерения оставаться всю жизнь простым моряком. Я хочу работать, готовиться к экзаменам, чтобы приобрести степень морского офицера возможно скорее. Другие так же начинали свою карьеру на баке судна, как и я, и достигли потом высокого положения. Почему же и мне не сделать так, как они? Нужна иногда только случайность. Во время войны, например, будучи офицером, я поступлю на государственную службу, и почему мне не стать тогда капитаном корабля и даже адмиралом? Вот тогда-то вы уж будете гордиться вашим мальчиком, не правда ли, дорогая мама? Моя дорогая Эмилия, что скажет она, когда появится на улицах Годальмини под руку со своим братом, морским офицером? Я думаю, что тогда даже папа простит меня за то, что я ушел, не распростившись как следует…
Ах, дорогая мама, я стараюсь шутить, чтобы не заплакать! Знаете, однако, что больше всего меня печалит и беспокоит? Временами мне кажется, что ничего хорошего не может выйти из дела, предпринятого без разрешения отца. Вот почему я прошу вас просить у отца простить меня и сказать ему, что я повиновался непреодолимому влечению, против которого не мог устоять; но что я никогда не успокоюсь, пока не получу доброго отеческого согласия. «Калипсо» идет из Европы в Нью-Йорк. Мы будем там недель через пять и останемся на два месяца. Почта придет туда раньше меня. О, если бы мне довелось найти там письмо от вас, дорогая мама, и от Эмилии, и в этом письме несколько слов отца, хотя бы одну фразу:
«Жму руку моего мальчика и желаю ему успеха в его карьере». О, если бы это мне довелось получить — клянусь вам, я был бы тогда совершенно счастлив и не желал бы себе ничего лучшего.
Прощайте, мама, обнимите отца за меня, обнимите также мою маленькую Эмилию, которой я привезу по возвращении самые красивые ожерелья из ракушек, которые найду в Океании. Засвидетельствуйте мое почтение отцу и уверьте его, что я всегда, каково бы ни было его решение, буду питать должное чувство к нему. А вы, дорогая мама, знайте, что последняя мысль вашего сына перед сном в гамаке и первый душевный порыв утром, до наступления тяжелой ежедневной работы, — всегда будет принадлежать вам. Знайте также, что величайшая тяжесть, лежащая на его совести, — это его отъезд без вашего благословения и что самая пламенная его мечта — скорее обнять вас опять.
Ваш любящий сын
Гарри Честер».
ЧЕРЕЗ ПЯТЬ ЛЕТ
Прошло пять лет.
Надежды Гарри, выраженные в его письме к матери, исполнились до некоторой степени. Благодаря усердной работе и настойчивости во всем, за что брался, он хорошо усвоил теоретические и практические знания морского дела и достиг офицерского звания. Капитан Геней питал к нему полное доверие, Нед оставался его другом. Мисс Мод привыкла смотреть на него, как на второго брата, а сама миссис Геней обходилась с ним, как с родным сыном. Это была действительно редкая картина: коммерческое судно, плавающее по всем морям земного шара и имеющее на своем борту счастливое, соединенное узами неразрывной дружбы семейство. Капитан Геней не раз говорил даже:
— Слишком много удачи у нас, и вечно это не может продолжаться. Вы увидите, что большое несчастье обрушится на нас внезапно.
Его жена и дочь отвечали ему в таком случае:
— Тогда будет нашим утешением и успокоением разделять ваши испытания.
Капитан Геней находил, что они правы, так как если и настанут тяжелые дни, то были ведь и счастливые, когда не приходилось расставаться с людьми, близкими сердцу, что обычно для моряка.
Что же касается самого Гарри, то он находил в своей профессии удовлетворение и то счастье, которого искал. Начало было трудное. Ремесло матроса совсем не беззаботное, особенно, когда экипаж такой малочисленный, какие бывают на коммерческих судах. Он мог все же радоваться, что нашел справедливых и расположенных к нему начальников, облегчавших ему всеми способами усвоение морского искусства. Близкий уже к тому, чтобы сдать экзамены на право самостоятельного командования судном, Гарри лелеял мечту, о которой он никому и никогда не обмолвился, — просить руки Мод и плавать с ней по морям на своем судне.
Но все это было еще далеко впереди. Чтобы достигнуть этого, нужно было пройти не только все ступени, ведущие к званию капитана, но и приобрести хотя бы частичное право собственности на судно, которым командуешь и на котором хочешь жить согласно личному желанию. В ожидании исполнения этих планов Гарри находил счастье в выполнении своих обязанностей. Вполне освоившись на море, он наслаждался поэзией собственного ремесла: любил долгую вахту при звездном сиянии, шум морского вала, разбивавшегося о судно, песенку ветра на мачтовых вышках и
