своей плетью, потому что жаден и хочешь получить деньги, – сказал Акимка незнакомым ему самому отрешенным голосом, – И ты надеешься взять меня на испуг, так как сам ты труслив, и на моем месте уже бы наложил в штаны.
– Зря ты это сказал, – с некоторым удивлением процедил Фидол и отошел на пару шагов раскручивая плеть. Следующий удар был таким хлестким, что у Акимки подкосились колени. Только чистая как морозное небо злость позволила ему удержаться на ногах.
Васька, не отрываясь, смотрел в дверную щель. Он видел, как после третьего удара Акимка рухнул на колени и понял, что тот твердо решил его не выдавать. Он наслышан был как несдержаны бывают Лисы в гневе. И если не забьют до смерти, то здорово покалечат. При этом он так же прекрасно понимал, что его самого они потом все равно найдут. Продлевать эту пытку не имело смысла. Васька набрал в легкие побольше воздуха, и когда лисова плеть уже начала раскручиваться для нового удара, Васька зажмурился и закричал:
– Не бейте его. Я здесь. Я выхожу.
– Остановись, Фидол, – тут же вмешался старик, хотя голос его был строг, в нем чувствовалась гордость за отпрыска, – Сам знаешь, что бывает, когда ты даешь волю чувствам. Ты был прав. Здесь еще один волчонок.
Васька понимал, что времени у него нет. Он подскочил к обережной копейке, и уже протянул было руку, чтобы снять ее с сучка. Но в последний миг передумал.
– Копеечка, копеечка, – зашептал он скороговоркой, – Передай моим родителям, что забрали меня Лисы и отдадут за нифрил в полянское войско.
Он знал, что его слов копейка передать не сможет, но сможет передать заложенный в нее заряд чувств. Васька вышел из теплушки и покорно подставил Мегулу руки для оплетки. Все напряжение прожитого придавило его разом, и им овладело вялое безразличие. Отстраненно смотрел он как старый Лис высвободил из-за ворота висящую на груди деревянную облатку, взял в руки, и та со щелчком распахнулась как раковинка. Внутри облатки оказалась большая пятнадцатикопеечная монета, разлившая в ночной тьме вокруг себя довольно яркий зеленый свет. Таких крупных монет Васька раньше не видал.
Старый что-то тихо пошептал, и свет от монеты перестал рассеиваться во все стороны, начав собираться в одно плоское световое пятно. Некоторое время световое пятно колебалось, будто по нему проходили волны как от брошенного в воду камня, а затем застыло, сложившись в светящуюся карту местности, где разными оттенками зеленого стали видны горы, реки, озера, неровные пятна поселений, ниточки дорог и даже мигающая яркая точка их собственного местоположения. Старый Лис разглядывал в карту, ведя по ней пальцем, видимо рассчитывая наилучший путь до Невина.
Акимка к тому времени боль перетерпел и поднялся на ноги. Он холодно наблюдал за старым Лисом, и когда тот захлопнул свою облатку, скрыв световую карту, ни с того ни с сего произнес негромко, но четко:
– И навигатор-то у вас каменный, и орбитальные спутники-то у вас поди-ка деревянные.
Глава 4. Акимка
Раньше Аким и представить себе не мог, как это дико неудобно бежать по ночному лесу со связанными за спиной руками. Но Лисы торопились и гнали ребят на пределе их сил. Он часто падал, и тогда следовали крики, ругань и щелчки плети. Он поднимался и бежал дальше. Толи от усталости, толи от невозможности что-то рассмотреть прямо перед собой, темень в лесу – хоть глаз коли, перед его внутренним взором стали плыть необычайно яркие образы из его жизни. В какой-то миг он даже полностью ощутил себя в мастерской деда, где проводил вместе с ним большую часть своего времени.
«Карамба и гигабайт чертей. О, еще одно новое старое слово вылезло: „гигабайт“. Любопытно, что оно значит? Мера счета чертей? В каком-то смысле отзывается, да, чертей можно мерять и гигабайтами, но… нет, навряд ли… можно бы спросить у деда. А может ответ и сам придет постепенно. Так часто бывает. Вылазит какое-нибудь совершенно непонятное и немыслимое слово. Ну, например, „телефон“ какой-нибудь.
Ходишь потом целыми днями и думаешь, что такое этот телефон? Деда достаешь, хотя и знаешь, от него не допытаешься. Он одно только вечно и повторяет: „Все есть в твоей памяти, вспоминай сам“, – ну, и ходишь, вспоминаешь. Бывает, по несколько дней мучаешься. А потом вдруг бац, и вспомнил!»
Аким в очередной раз зацепил ногой за корягу и с размаху шлепнулся на землю. Не имея возможности подставить связанные руки, упал болезненно. Он отплевывал попавшую в рот землю, вынужденно возвращая себя в действительность.
– Это вообще Волк или кто? – кричал несдержанный Мегул, – Или он расшибет себе башку, пока добежит до Невина, или я сам его прикончу. А, отец, нам что-то дадут за мертвого Волчонка?
– Мегул, ты совсем дурак? – вмешался Фидол, – За мертвого Волчонка тебе дадут встречу с палачом. Ты забыл, что находишься в землях клятого волчьего князя?
– Вы бы руки ему развязали, а? – просительно предложил Васька, он воспользовался остановкой, чтобы перевести дух и тяжело оперся о дерево. Видеть, как мучается Акимка, ему было еще тяжелее. На удивление, старый лис согласился.
– Да, Мегул, леший тебя закрути. Развяжи ему руки. Куда он денется от нас. А то мы и впрямь хлопот с ним не оберемся.
Теперь бежать стало немного легче, но все равно очень тяжко. Аким очень-очень сильно вымотался. Превозмогая усталость, он разлепил спекшийся рот и попытался было требовать, чтоб Лисы и Ваську развязали, но получил в ответ только плетью по спине. Ему хотелось упасть и не вставать больше, и пусть проклятые Лисы забивают его до смерти. Но Аким понимал, тогда они убьют и Ваську тоже, им ведь нельзя будет оставлять живого свидетеля. Аким сжал зубы и дал себе слово, что будет бежать столько, сколько понадобится. Образы прошлого опять поплыли перед глазами.
…Да-а, с телефоном тогда вообще случай забавный получился. Ему это слово уже несколько дней покоя не давало. И вот он как-то проснулся утром с предчувствием, что еще немного, и вспомнит, что такое этот «телефон». Они с дедом в тот день сидели в его мастерской. С утра он сунул Акимке лопнувшую втулку от колеса, и дал задание изготовить такую же. Аким снял размеры со втулки и рассчитал диаметры начальной заготовки. При обжиге курень сама по себе усыхает в два с половиной раза, и
