этой последней мыслью, но он не мог не думать об этом. Это эхом отозвалось где-то глубоко внутри него, отражаясь от его собственного гнева, его собственного отвращения, когда Грейвир и его товарищи-шулериты превратили то, что должно было быть — могло быть — бескровным захватом чарисийских торговых судов здесь, в Фирейде, в кровавую резню.
Возможно, — сказал тоненький голосок в затененной тишине его сердца, — действительно пришло время кому-то привлечь к ответственности тех, кто совершает убийства во имя Церкви.
Это была самая страшная мысль из всех, потому что она была чревата ужасными последствиями других мыслей, других решений, которые маячили не только перед сэром Виком Лэйкиром, но и перед каждым живым мужчиной и женщиной. Наблюдая за тем, как затягиваются петли на шеях борющихся людей на верхней палубе КЕВ «Дистройер», он знал, что является свидетелем зарождения семян, из которых произрастут все эти другие мысли и решения. Эти казни были декларацией того, что люди будут нести ответственность за свои действия как все другие, что тем, кто призывал к убийству, кто пытал и сжигал «во имя Бога», больше не будет позволено прикрываться своим священническим статусом. И это был настоящий железный вызов, который Чарисийская империя решила бросить к ногам Церкви Ожидания Господнего.
Последнюю петлю накинули на шею последнего приговоренного и туго затянули. Двое священников на палубе «Дистройера» отчаянно пытались метаться из стороны в сторону, как будто думали, что смогут каким-то образом освободиться от своих грубых пеньковых уздечек, и потребовалось по паре морских пехотинцев, чтобы удержать их на ногах, когда барабаны издали последний оглушительный рев и наконец замолчали.
Лэйкир слышал, как один из осужденных инквизиторов все еще бормотал, умоляя, но большинство других стояли молча, как будто они больше не могли говорить, или как будто они, наконец, поняли, что ничто из того, что они могли бы сказать, не могло изменить то, что должно было произойти.
Барон Рок-Пойнт смотрел на них с кормовой палубы «Дистройера», и его лицо было суровым, а глаза мрачными.
— Вы осуждаетесь своими собственными словами, вашими собственными письменными отчетами и заявлениями за подстрекательство к убийству мужчин, а также женщин и детей. Бог знает, даже если мы не знаем, какие еще злодеяния вы могли совершить, сколько другой крови могло запятнать ваши руки, служа этой человекообразной коррупции, которая носит мантию великого инквизитора. Но вы сами признали себя виновными в убийствах, которые совершили здесь, и этого более чем достаточно.
— Богохульник! — крикнул Грейвир, его голос был полузадушенным от смешанной ярости и страха. — Ты и вся твоя мерзкая «империя» будете вечно гореть в Аду за то, что пролили кровь собственных Божьих священников!
— Кто-то может гореть в аду за пролитую кровь невинных, — холодно сказал Рок-Пойнт. — Что касается меня, то я предстану перед Божьим судом, не боясь, что кровь на моих руках осудит меня в Его глазах. Ты можешь сказать то же самое, «священник»?
— Да! — Голос Грейвира был полон страсти, но в нем было что-то еще, что-то скрытое в его тембре, подумал Лэйкир. Нотка страха, который дрогнул перед чем-то большим, чем ужас надвигающейся смерти. По крайней мере, один тонкий лучик… неуверенности, когда он оказался на пороге смерти. Что обнаружат он и другие инквизиторы, когда, наконец, окажутся лицом к лицу со своими жертвами?
— Тогда желаю вам насладиться вашим доверием, — сказал Рок-Пойнт Грейвиру твердым, как железо, голосом и резко кивнул группам моряков, которые цеплялись за концы фалов.
— Привести приговор в исполнение, — сказал он.
.II
Каюта Мерлина Этроуза, КЕВ «Эмприс оф Чарис», море Чисхолма
Сержант Сихэмпер был прирожденным стрелком, — решил Мерлин Этроуз, наблюдая, как личный оруженосец императрицы Шарлиэн упражняется в стрельбе из пистолета. — И как, — криво усмехнулся он, — и сама Шарлиэн! Полагаю, с ее стороны не очень-то подобающее для леди занятие. — Он еще раз усмехнулся. — С другой стороны, у этой леди, похоже, есть свой собственный стиль, не так ли?
Если бы кто-нибудь случайно заглянул в маленькую, тесную каюту Мерлина на борту КЕВ «Эмприс оф Чарис», он, несомненно, предположил бы, что Мерлин спит. В конце концов, на борту флагмана флота было уже два часа после захода солнца, хотя дома, в Теллесберге, оставалось еще несколько часов света. Это может быть немного рановато, но капитан Этроуз нес утреннюю вахту за спиной императора Кэйлеба, поэтому для него имело смысл лечь спать как можно раньше, и в данный момент он растянулся на похожей на коробку койке, подвешенной к потолку, мягко покачиваясь вместе с движением корабля, глаза закрыты, дыхание глубокое и ровное. За исключением, конечно, того, что, как бы это ни выглядело, на самом деле он вообще не дышал. Человек, известный как Мерлин Этроуз, не делал этого последние девятьсот лет или около того. В конце концов, мертвые женщины этого не делали, и у ПИКА не было необходимости делать что-то настолько… ограничивающее.
Он полагал, что ему также не было реальной необходимости притворяться спящим — или дышать, если уж на то пошло. Вряд ли кто-то стал бы врываться к личному оруженосцу императора Кэйлеба в свободное от службы время, и даже если бы кто-то это сделал, рефлексы Мерлина были такими же нечеловечески быстрыми, как и его нечеловечески острый слух. У кого-то, чьи «нервные импульсы» проходили в сто раз быстрее, чем у любого органического человека, было бы достаточно времени, чтобы закрыть глаза и снова начать «дышать». Но Мерлин не собирался пренебрегать второстепенными деталями. О сейджине Мерлине и его способностях уже ходило достаточно странных историй.
Конечно, даже самая необычная история была далека от реальности, и он планировал сохранить ее такой как можно дольше. Что означало вечность, если только он сможет это осуществить. Именно по этой причине он с самого начала решил принять облик сейджина, одного из воинов-монахов, которые приходили и уходили со страниц легенд здесь, на планете Сейфхолд. Считалось, что сейджин обладает таким количеством различных чудесных способностей, что почти все, что делал Мерлин, можно было объяснить правильным взмахом руки.
Во всяком случае, при условии, что
