мелодично рассмеялась.
– Как понимаю, своих у вас пока нет?
Эва согласно угукнула. Углубляться в тему клонов и детей из пробирки сейчас точно не стоит.
– Тогда и то, и другое, – она улыбалась светло и тепло, не выпуская из поля зрения мальчонку, который едва не посадил Эве мячом синак в середине лба. – Они порой выводят из себя. Хулиганят, испытывая терпение. Но в то же время я понимаю, что они – лучшее, что я сделала в жизни. Будущие граждане империи, которые поведут ее к дальнейшему процветанию!..
Обстановка располагала к неспешному разговору, Эва это четко ощущала, а потому несмотря на возникшее внутри возмущение, она дружелюбно улыбнулась.
– Вы такая патриотка? Во благо Империи…
Женщина улыбнулась мягко и в то же время снисходительно.
– Разумеется. Все, что мы делаем, идет во благо Империи, не так ли?
Эва напряглась. Она где-то просчиталась? Но заподозрить в этой уютной чуть полноватой женщине шпиона было почти невозможно. Неужели она ошиблась?
– Но давайте честно... Даже если бы вдруг Империя решила, что мои дети ей не нужны… По любым причинам. Например, болезни, или еще чего-то…
Теплые и мягкие эмоции женщины вдруг резко сменили тональность. Словно кто-то едкого уксуса плеснул.
– Ничего бы не изменилось. Они – мои смысл и цель, то, ради чего я живу.
Женщина была совершенно искренна в своих словах, и Эва против воли прислушалась к ее эмоциям. Волнение, гордость, любовь… Необычно. Среди чернокрылых как-то не очень с семейными ценностями, а с обычными людьми она общалась редко. Что уж говорить о разговорах по душам. Несколько раз ей случалось наблюдать Виктора Чона рядом с его детьми, и ничего подобного он не испытывал. Откровенно говоря, к собственным детям он был куда более равнодушен, чем к исследованиям Белого крыла. Даже Эва волновала его больше, чем успехи собственного сына!
И вот эти чувства… Это то, как живут рядовые граждане Пхенга? Коктейль из эмоций, в котором хватает и отрицательных, но отстраниться Эве, против обыкновения, не хотелось. Хотелось купаться в нем. Впитывать всей душой. Эва вдруг позавидовала им – мальчику и его матери. Они были друг у друга, и что бы с этим мальчишкой не случилось, рядом с ним всегда будет поддержка той, что любит его больше жизни.
А вот безымянный объект в исследовательском центре никогда ничего подобного не испытывал и не испытает. Потому что его утилизируют, если еще не. Как отход производства, как брак.
– Мам, смотри, как могу! – крикнул мальчишка и начал подкидывать мяч вверх коленями, стараясь не дать ему упасть на землю. Хватило его на три удара, мяч отлетел, мальчишка бросился следом… Женщину рядом затопило нежностью.
– Ох, мне пора бежать, – неловко свернула вильнувший куда-то не туда разговор Эва, вскочила с лавки и торопливым шагом отправилась прочь. Женщина почти не обратила внимания на ее уход.
– Сходила, называется, проветриться, – бормотала она себе под нос, возвращаясь к себе, идеально стильную квартиру. В этот момент она казалась Эве особенно пустой и холодной. Это странным образом подстегнуло ее к действию. Эва включила устройство от прослушки и сделала вызов по защищенному каналу “только для своих”.
9
3 года назад
Шен-Ло. Лаборатории Белого крыла
“...утилизировать в срок до… акт подать не позднее следующего рабочего дня…”
Сухой, написанный казенным языком приказ, заставил торопиться. Времени на подготовку почти не было, просить о помощи кого-то, кроме Форкса, которому было искренне плевать на все, кроме его драгоценных микросхем, она не хотела. Прямое нарушение приказа, кража государственной собственности, практически предательство… Никто из ее братьев и сестер не пошел бы на это. Их воспитывали в рабской преданности Империи.
И в этот момент Эва понимала, насколько на самом деле одинока. Помощь Четвертого не в счет – он сделал это не из личной приязни, не стоит обманываться. Форксу подкинули сложную задачку, и он, как обычно, бросил все силы на ее решение, не забивая голову такими вещами, как законность или еще более эфемерные вопросы нравственности и этичности.
Однако только благодаря ему Эва смогла проникнуть в защищенное здание лаборатории – коды доступа одного из сотрудников открыли перед ней укрепленные двери. Этот самый сотрудник сейчас мирно пускал слюни в собственном флаере, припаркованном на служебной парковке. Наутро он ничего не вспомнит – она не умела воздействовать на воспоминания, но вот вытащить со дна самый сильный испытанный стыд, смешать его с удовольствием… Тот сам додумает, что с ним случилось, из-за чего из памяти выпало целое дежурство, и постарается замять этот момент. Люди виртуозы в самообмане.
Безликая униформа младшего персонала, гель-маска на лице, смазывающая черты, и путь Эвы до палаты, в которой содержится образец, тих и почти спокоен. А что сердце заходится от страха – так того со стороны не слышно. Эмпатов, кроме нее, больше нет.
На скромную лаборантку с каталкой никто и внимания не обратил. Издержки больший коллективов. Слишком много лиц, которые к тому же постоянно сменяются. А таких вот принеси-подай и вовсе никто не запоминает.
Панель чуть слышно пикнула и мигнула, принимая пропуск. Дверь отъехала в сторону, и Эву оглушил пронзительный визг. Девочка была на месте, живая, и у Эвы отлегло от сердца… Но теперь нужно было действовать быстро.
К крикам здесь привыкли, так что очередной не вызвал интереса. Эва мгновенно оказалась рядом с девочкой, заранее подготовленный инъектор мягко вошел под тонкую кожу. Девочка, от которой так шарашило страхом, что сердце заходилось, никакие щиты не помогали, протестующе дернулась, но быстро обмякла. Эва подхватила ее и переложила на каталку. Накрыла с головой белой тканью. Внутри что-то сжалось.
Как у них тут все… Продуманно.
Обратный путь дался ей куда сложнее. От мысли, что такая картина – крошечное неподвижное тело под белой простыней – обыкновенна для этого места, будила странные, несвойственные Эве желания.
Например, разнести здесь все в космическую пыль, чтобы и памяти не осталось!
Равнодушный белый свет в коридоре, одинаковые двери по бокам. Много, много дверей, и за каждой она чувствовала пульсирующий источник страха и безнадежности. Вот где-то неподалеку эмоции достигли пика и вдруг оборвались. Почти незаметно в общем эмоциональном поле, но Эва была настолько на взводе, что ощутила эту оборвавшуюся жизнь, в которой не было ничего, кроме белых стен, холодных лабораторных столов и острых игл. Воздух застрял в легких, но она продолжала равнодушно
