ее к себе, повыше, и обнял.
– Мне они нравятся, а уж как назвать этот цвет – не столь важно.
– А ты давно бреешься? – спросила она, устроившись у меня на груди. Мне представилось, как гулко, должно быть, отдается у нее в ушах бешеный стук моего сердца.
Я провел рукой по коротко остриженным волосам.
– Брею голову всякий раз, когда нервничаю. Почему-то стоит только постричься – и становится легче.
Я почувствовал, как ее руки опустились мне на плечи, а пальцы цепко впились в кожу.
И поцеловал ее влажные горячие губы.
Еще не один месяц потом я находил у себя в постели длинные черные нити ее волос.
* * *
Городки наподобие Эшфорда наверняка есть в каждом графстве. Нескончаемая цепь круговых развязок. Цементные джунгли, раскинувшиеся в центре города, главная улица, которая змейкой бежит под гору, чтобы потом слиться с оживленным шоссе, универмаг с вывеской «все за фунт», будто реинкарнация бывшего «Вулвортса», пестрая вереница магазинчиков под стеклянной крышей, которую в конце восьмидесятых, торжественно перерезая ленточку на входе, наверняка величали по меньшей мере оплотом будущего.
Теоретически местечко вполне себе райское. Здесь есть и средние школы, и сетевой универмаг «Джон Льюис», и два кинотеатра, и пивоварня, и дизайнерский аутлет, и пригородные деревеньки – как, к примеру, Уай, – где цены на недвижимость взвинчены за счет легионов внедорожников, выстроившихся вдоль улиц, и групповых занятий йогой на открытом воздухе. Есть тут даже вокзал, с которого можно уехать на континент. Сел в поезд, а вышел уже в Париже.
Но, думаю, в реальности люди, переехав сюда, недоуменно чешут затылок. Пускай тут построили целых три «Макдоналдса» и «Чэмпниз-спа», городок кажется незавершенным, словно бы он еще не нашел себя. Новые районы процветают, а блочные многоэтажки шестидесятых ветшают, пытаясь привлечь к себе хоть чей-то интерес, но тщетно: даже градостроители и те не спешат отправить сюда свои бульдозеры. Дизайнерский аутлет собирает толпу, но расплачиваться за это приходится главной улице, протянувшейся в полумиле отсюда и задушенной кольцевой магистралью на четыре полосы.
По соседству с магистралью, на клочке земли, втиснувшемся между островком травы и парковкой, разбито крошечное кладбище. Точнее, на самом деле это вовсе и не кладбище. Несколько лет назад я прочел о том, что надгробия, которых тут просто пруд пруди, привезли с расположенного неподалеку центрального городского кладбища, когда его решили переделать в зону отдыха. Городской совет распорядился поставить там несколько лавочек, разбить клумбы и переместить могильные плиты на несколько футов, запрятав их в угол. С тех пор они и громоздились в стороне, глядя на здание боулинг-клуба девяностых годов постройки, возвышавшееся по ту сторону оживленного шоссе, в то время как пустые лавочки венчали безымянные могилы. Как-то раз я даже присел на одну из этих лавочек и закурил, слушая шум машин и глядя на завесу смога, сотканную из выхлопных газов. Все здесь казалось мне до безобразия несвязным.
Кстати сказать, о могилах: как-то раз Анна потащила меня на кладбище Байбрук искать надгробие философа Симоны Вейль. Под самый конец обеденного перерыва мы наконец отыскали неподалеку от забора, за которым возвышалось здание мультиплекса, где мы работали, невзрачную квадратную плиту из гранита с выбитыми на нем именем и датами жизни. Мы молча застыли у могилы.
– Она не знала, стоит ли верить в Бога, – проговорила Анна, не сводя глаз с плиты. – Потому что его существование нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.
Я молча кивнул, решив не упоминать о том, что узнал ее имя лишь потому, что точно так же называлось четырехполосное шоссе, ведущее к супермаркету «Сейнсберис».
Детство наше прошло в деревеньке у самой окраины города. Местечко это было тихое, сельское; с деревьями вдоль дорог и большой лужайкой, на которой местные жители играли в крикет по выходным. Вот только его название знали лишь местные жители – и потому всякий раз, когда меня спрашивали, откуда я, я говорил: «Из Эшфорда».
Поступив в университет, я переехал на север, где тут же обзавелся репутацией «южного неженки», а заодно и человека, который неправильно заваривает чай. «И нечего так гласные растягивать, в слове “бар” всего одна “а”, а не пять». Пожалуй, они были правы. Чай я и впрямь готовлю паршиво.
Я подумывал о том, чтобы остаться тут навсегда. Жизнь в Манчестере обходилась куда дешевле, каждый здесь мог сам решать, как ему жить, и я уже начал было представлять, как устроюсь хоть кем-нибудь в газету и начну строить карьеру. Но в Эшфорде остался Сэл, а я, даже после трех лет в университете, так и не нашел себе места. Да и дожди мне порядком надоели.
В том-то и волшебство Эшфорда. Люди без конца на него жалуются, а некоторые даже уезжают, чтобы начать жизнь с чистого листа, но те, кто остается, находят успокоение в том, что знают здесь все названия улиц, все потайные тропы, все лица в пабе.
Некоторые из нас не созданы для того, чтобы начинать с чистого листа.
* * *
А началось это все довольно непримечательно.
«Это». Ну и словечко. Будто наша семья была предметом. Вещью, изготовленной по заказу. Хрупкой и требующей к себе самого бережного отношения. Но семьи появляются совершенно иначе, ведь так? Они растут и ширятся одна за другой, не всегда преднамеренно. Чье-то тело извергает семя, презерватив рвется, и вот уже вся жизнь устремляется по совершенно новой, доселе неизведанной дороге. А порой и обвивается вокруг тебя бечевкой и тащит за собой, а ты силишься высвободиться и отбрыкаться, но мало кому хватает сил изменить предначертанное.
И все же с семьями и впрямь стоит обращаться как можно бережнее. Ведь они, как мне прекрасно известно, имеют свойство распадаться. Как знать, может, если бы мы мумифицировали себя, плотно обмотавшись почтовой полупрозрачной лентой с крупной красной надписью «ХРУПКИЙ ГРУЗ», какой проклеивают картонные коробки, ни у кого уже не нашлось бы оправданий за слова вроде «Ты все принимаешь слишком близко к сердцу» или «Да как я мог знать, что ты чувствуешь?». Потому что все в самом что ни на есть буквальном смысле читалось бы у нас на лице.
«Хватит уже сыпать загадками, – с укором говорит отцовский голос у меня в голове. – Давай ближе к сути».
Конец восьмидесятых
Раз в две недели, в дни домашних матчей «Арсенала», папа вез нас в Лондон на очередной своей насквозь проржавевшей развалюхе, одной из тех, которые ему всегда доставались. Мы с Сэлом, ни на миг не снимая наушников, сидели сзади и то и
