В университет я возвратился только после ноябрьских праздников. Здесь, в Сибири, давно уже лежала зима. Ребятня каталась с гор на салазках и самокатах, лихо гоняла шайбу по блестевшей как зеркало Оби.
Не заходя в общежитие, я направился к Учителю. Вечерело. В комнате с потертым креслом горела зеленая настольная лампа. Он поднял голову от бумаг, встал из-за стола, широко раскинул руки и обнял меня.
- Наконец-то, наконец-то, голубчик! Ну что, оклемался?
Я высыпал на кресло из рюкзака две дюжины яблок из нашего сада знаменитый апорт, каждое величиной с кулак. Он живо взял одно, с хрустом разломил, протянул мне половину.
- Слава казакам семиреченским, какой плод вывели! Апорт умудрялись сохранять до нового урожая.
И арбузы - они были у казачков пудовые. Эх, молодость! Катилося яблочко вкруг огорода, кто его поднял, тот воевода, тот воевод-воеводский сын; шншел вышел, вон пошел! Как это называлось, знаете? Конанье. Считалка мальчишечья. Я еще в бабки играл - и как!
Помолодел Учитель, точно четверть века сбросил с плеч. Не хотелось его огорчать, но...
- Сергей Антонович, я пришел проститься, - сказал я. - Ни историка, ни археолога из меня не получится. Я не уберег Снежнолицую. Чем так начинать, лучше податься в кочегары или дворники.
- Хорошая профессия кочегар. И я когда-то шуровал уголек. На пароходе, - сказал он невозмутимо.
- Возвращаюсь домой, в Алма-Ату. Я уже присмотрел себе работу. Надо деду помога-ть. Совсем состарился, весь скрюченный как саксаул. Сад высыхает, некому поливать. - Я принялся завязывать рюкзак. - Попробую перевестись у себя на вечерний физфак, авось стану геофизиком. Буду разгадывать природу землетрясений и селей.
Учитель сел за стол, подпер рукой массивный подбородок.
- Это трусость, Преображенский. А непроявленная доблесть еще постыдней проявленной трусости, как говорили древние... Да, потеря Снежнолицей невосполнима. Но подумайте, сколько погибает красоты при сооружении водохранилищ, при рытье каналов, при прокладке дорог. Сколько всего унитожено под бомбами в войну... Я нахлебался водички в болотах под Новгородом и помню, помню, что эти изуверы сделали с городом, с памятником "Тысячелетие России". А сожженный дотла город Минск! А Смоленск! А Петродворец! - Он заикался сильней обычного. - Но страшно даже не это.
Камни и книги мертвы, хотя что я говорю: мертвы?..
Ладно, об этом как-нибудь после. Так вот. Война страшна гибелью красоты. Смертью боевых друзей.
Мертвым подростком, моложе вас, с распухшим высунутым языком. Фашисты гвоздями прибили мальчонку к воротам амбара. Гвоздями, сволочи!.. Война страшна заколотыми штыками младенцами. Русокосой девчушкой со вспоротым животом... Эх! Война - это грязь, жестокость, безумие! Это наш дивизион, от которого в живых на прошлый День Победы осталось трое. Будь она трижды проклята, война!
И он опустил на стол кулак, так что лампа подпрыгнула. Я молчал.
- Да, погибла Снежнолицая. Но она была мертвой, ваша красавица. А когда безумный Сатурн пережевывает миллионы. И уродует уцелевших... Ваш отец воевал?
- Партизанил в Италии. В бригаде имени Гарибальди. После побега из плена. От него осталось "Свидетельство Патриота". Такое удостоверение на итальянском языке.
- Он погиб?
- Умер шесть лет назад. Разрыв сердца.
Карандаш, который Учитель держал в руке, непроизвольно вывел на листе рукописи человеческое сердце.
Он смотрел на меня и в то же время сквозь меня.
Наконец он снова заговорил:
- Был у меня товарищ школьных лет Андрей Нечволодов. Вместе берендеями занялись, на фронт пошли вместе. Знаете, о чем он мечтал? Подготовить и издать словарь славянской мифологии. У нас греческих божеств и героеь изучают чуть ли не с пеленок, и это, кстати, хорошо. А своих языческих богов, свои обряды, поверья, причитанья, заговоры, легенды знаем плохо.
Не то слово - плохо. За семью замками старина.
Андрей же, бывало, как начнет рассыпать имена диковинные - от писем бойцы отрывались. Стрибог, Полисун, Вертодуб, Белун, Ярило, Дива, Зюзя, Жива, Недоля, Ховало, Овсень... Их десятки, сотни, и о каждом сложены мифы. Кто их знает? Горстка специалистов.
Так-то.
- Мой дедушка знает заговор о Яриле, - вспомнил я.
- Вот и запишите, не пропадет добро... Эх, Нечво-.
лодов... Иные в рюкзаках консервы таскали, а он трехтомник Афанасьева "Поэтические воззрения славян на природу". Между боями готовил его к переизданию.
Книга-то вышла в. середине прошлого века. На ней Мельников-Печерский вырос, Лесков, Есенин, Бунин.
Горький знал и любил. Слышали про Афанасьева?
Я щурился на зеленую лампу. Что ответить энциклопедисту?
- И никто не слышал. А он за короткую жизнь собрал тысячи сказок, издал "Народные легенды". Его выгнали со службы по доносу провокатора, и он умер в нищете. Андрей рассказывал, как чахоточный Афанасьев распродавал за бесценок свою библиотеку, где были рукописные книги допетровской поры... Помню, под Кенигсбергом пошел мой дружок за гранатами, как раз привезли боезапас. Я немного замешкался, заглянул на КП. Вдруг слышу в березняке взрыв. Шальной снаряд попал в полуторку с гранатами, там стоял и Нечволодов. Ничего не нашли, воронка в земле над рекою Преголей - и все. До сих пор не верю, что нет друга. Осталась память - трехтомник со славянскими древностями... А теперь отвечайте, Олег: кто издаст словарь нашей мифологии? Кто книгу напишет об Афанасьеве? Удальцы с непроявленной доблестью? Те, кто при первой неудаче уже в кусты, в дворники? - От последних его слов стекло в окне задребезжало, и он покизил голос: - Вы прирожденный археолог, Преображенский. У вас обостренный нюх ученого будущего ученого! И заметьте: в недавней трагедии в Бекбалыке есть и светлая сторона, хоть это звучит кощунственно.
Во-первых, портрет Снежнолицей. На него нацелились сразу и Эрмитаж, и Пушкинский музей, и Музей восточных культур. Но мы еще с ними всеми потягаемся.
Во-вторых, манускрипт. Он оказался трактатом о небесных явлениях и принадлежит перу - кого бы вы думали? - Фалеев Милетского, родоначальника греческой философии, одного из семи мудрецов древности.
"О поворотах Солнца и равноденствии" - так называется эта поэма. О ней упоминал еще Диоген Лаэртский. А считалась она утерянной. Это ли не удача!
И, в-третьих, должен вас поздравить со стипендией имени Карамзина - это вам от академии за Снежнолицую и за Фалеса. Сто десять целковых в месяц да я в ваши годы мечтать не смел о таком богатстве, сухариками пробавлялся да пшенной кашей... Засим прошу следовать в общежитие и грызть гранит науки.
Летом снова приглашаю на раскопки.
Я сидел растерянный. Стыдно было перед Учителем за свое скоропалительное решение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
