С самого начала, когда только идею я озвучил, это была просто фантазия! А теперь это – статья, понимаешь?!
На слове «статья» он так активно кивнул в сторону друга, будто собирался врезать ему лбом в подбородок.
– Какая статья? – Антон развёл руки, как на досмотре в аэропорту. – За хищение в особо крупном идеологическом размере?
Шутка ему понравилась первому, и парень залился звонким, счастливым и беззаботным смехом. Кирилл с удовольствием подхватил.
– Ну серьёзно, – отсмеявшись, добавил Антон, – за что статью, какие ценности, какая стоимость? Максимум – это хулиганство. Мелкое.
Он откинулся на кровать, довольный собой, непроизвольным движением ноги запнул футляр с Лениным подальше в подкроватную пыль, скопившуюся за пару месяцев без генеральной.
Пахнуло лёгким сладковато-пряным ароматом. Может, от бальзамирующих веществ, пропитавших мумию. А может, и от остатков анаши под нехитрым двойным дном ящика. Её когда-то возили из родной Киргизии те самые знакомые музыканты, так и не покорившие Москву ни музыкой, ни наркотиками, и распродавшие по такому случаю последние вещи.
– Пятнадцать суток, Кирюха, я считаю, – продолжил меж тем Антон, – это вполне здравый риск и разумная плата, когда на весах с другой стороны такие возможности!
– Мда… – Кирилл полуобернулся к столу, облокотился об него локтем и положил голову на слегка сжатый кулак. В этой позе роденовского мыслителя было очень удобно созерцать остатки в бутылке, размышляя о перспективах, чем Кирилл немедленно и занялся.
– Иногда и правда стоит топить Россию Блока, все эти нюни! – внезапно посерьёзнев, сказал Антон. – Большие дела требуют больших жертв и решимости.
«Ничего себе его торкнуло!» – про себя удивился Кирилл.
– Давай лучше допьём, а то я нить теряю, – продолжил он.
Посмеялись, допили. Вечер заканчивался неплохо. Тревожила, правда, ещё пара проблем.
Во-первых, надо было решать вопрос с мозгом. Денег осталось только на один билет до Питера и обратно. Там содержимое головы Ильича хранилось в склянке в Институте мозга среди прочих мозгов выдающихся россиян. Решили, что поедет Антон. Заодно и с родителями встретится. Кроме того, он уже нашёл подрабатывающего в институте знакомого парня, что учился с ним в одной школе, класса на два младше. Дело обещало быть лёгким: ни охраны толком, никакого режима секретности, обычная разруха научных учреждений.
– Сердце же ещё было… – уже расправляя свою постель, заметил Кирилл.
– Да кому оно нужно, это сердце? Даже непонятно, где оно хранится, – отмахнулся Антон. – К тому же сердце сейчас чисто теоретически можно вырастить из стволовых клеток. Это же мышца, не более.
Ленин, пересыпанный пылью от киргизской анаши, продолжал источать тонкий аромат. Парней клонило в сон.
***
У отца Всеволода, в миру Петра Севостьянова, надо признать, с детства была каша в голове. Нет, он не был дурачком, наоборот, мальчик способный к науке, но с мышлением нестандартным. Ему бы в физику или астрономию, сейчас бы чёрные дыры изучал с большим успехом. Как раз и папа был физик; мальчик родился в Новосибирске, детство и юность прошли в Академгородке. Казалось, всё на роду написано. Но нет, Петя проявлял склонность к гуманитарным дисциплинам. И книжки читал всё более и более странные по мере взросления. К старшим классам уже научился определять признаки масонских заговоров в текстах любого содержания, от классической литературы до пропагандистских статеек.
Как-то в гости пожаловала Петькина прабабка. Было подозрение, что приехала умереть в тепле да заботе. Но, заметив успехи молодого Севостьянова в изучении религиозных текстов (а к тому времени Петя наизусть знал «Откровение» Иоанна Богослова), бабка планы поменяла, и жизнь к ней вернулась. Заодно появилась невесть откуда взявшаяся миссия – наставить парня на истинный путь.
Под напором прабабки Петя нашёл призвание, хотя и с оговорками. Но оговорки эти научился оставлять при себе.
Благо за чистотой помыслов жителей Академгородка в те годы всё ещё пристально следили люди в штатском. Потому сектантов не подпускали к нестабильным учёным умам на пушечный выстрел. А то бы точно быть Петру Севостьянову сейчас продвинутым адептом каких-нибудь «Свидетелей судного дня».
За одним не могли уследить ни люди в штатском, ни папа, ни мама: когда отпрыски других учёных штурмовали мехмат да физфак, Севостьянов тоже поехал в Москву. Не доехал всего-то пятьдесят километров. Тихонечко, без шума поступил в Загорске в духовную семинарию. После чего отправил домой краткую телеграмму с благой вестью.
Маму отпаивали валокордином неделю, папа самостоятельно лечился коньяком. А прабабка на радостях укатила обратно в свою деревню, где через несколько дней, с осознанием выполненной миссии, благополучно умерла во сне без всяких физических и духовных страданий.
Ближе к окончанию учёбы в семинарии случилась с тогда ещё Петром мистическая, как он считал, история. Поспорили жутко с семинаристами на тему грядущих конца света и судного дня. Долго спорили и вдохновенно, не так, как мужики на кухне препираются о политике за бутылочкой-другой, а с цитатами из Писания, Отцов церкви и апокрифических источников. Но дело всё равно чуть до драки не дошло. Семинарист Севостьянов убеждён был, что конец веков наступит вот-вот в виде глобального ядерного катаклизма. А предвестником считал пришедшего недавно к власти Горбачёва с его новомодными идеями и претензиями на всеобщую любовь.
– Чистый же Антихрист! – с блеском в глазах кричал Пётр в пылу спора своим оппонентам.– Даже и отмечен он диавольской печатью!
Те не соглашались. Родимое пятно за печать не признавали и в ядерную войну не верили. Рассорились, в общем, в дым.
Тем не менее аргументов хитросплетённых Пётр привел столько, что, хоть и не убедил никого, но в сомнения вверг. До ночи они молились истово и свечи жгли. А ночью случился страшный пожар. Все спорщики, кроме Пети, разобидевшегося и ушедшего спать к друзьям, погибли в огне.
Пётр каялся долго, страдал, пытался найти знаки в этом страшном событии, в конце концов отчаялся и перед поступлением в духовную академию принял постриг. Нарекли его Всеволодом в ознаменование начала новой, равноангельской жизни.
Конца света так и не случилось, и успешно окончивший академию иеромонах Всеволод отправился служить в родной Новосибирск. Впрочем, и в новой, монашеской жизни бывший Петя Севостьянов от вольнодумства не отказался. Служба под началом старших чинов его тяготила.
Вскоре нашёл он троицу жаждущих покаяния и прощения грехов бандитов (а годы шли уже девяностые, такого добра в России было завались) и на их пожертвования возвёл церковь в посёлке городского типа Знаменский, где прихода не было ещё со времён революции. Там и остался. Новосибирская митрополия была не против, а если честно, то и обрадовалась.
Храм нарекли именем
