Читаем без скачивания Загадки истории. Маршалы и сподвижники Наполеона - Владимир Сядро

В ночь с 13-го на 14 марта между часом и тремя часами ночи к Нею прибыли несколько эмиссаров Наполеона, которые доставили ему письмо Бертрана. Он предлагает маршалу присоединиться к императору, чтобы не разжигать пожар гражданской войны; информирует, что Европа лояльно отнеслась к возвращению Наполеона, что дело Бурбонов проиграно и король собирается покинуть Францию; если маршал все еще проявляет нерешительность в принятии решения, он может оказаться ответственным за напрасно пролитую кровь французов. Эмиссары, наконец, говорили Нею о том, что Наполеон согласовал свой побег с австрийским генералом Колером, с которым император виделся на Эльбе; что Мюрат выдвигается в Северную Италию, чтобы поддержать задуманное предприятие императора; что русские войска возвратились к себе домой и Пруссия, оставленная Англией, не осмелится воевать с Францией…»

А еще посланники Наполеона уверили маршала в том, что «король бежал из Парижа», так что защищать ему больше некого, а «трехцветный флаг развевается ныне над каждым городом во Франции». «Ней был в растерянности, он не знал, чему и кому верить», – пишет С. Захаров. Тем не менее он не дал никакого ответа посланникам и всю ночь провел в размышлениях. Ход его мыслей, по словам Р. Делдерфилда, сводился к следующему: «Постепенно ему становилось ясно, что между Наполеоном и возможностью бескровного завоевания Франции стоит он один. Его страшила ужасная ответственность за выход из кризиса. Роялисты ожидали, что он остановит продвижение Наполеона, Бонапарт ожидал, что он очистит ему дорогу на Париж, простые люди желали, чтобы он спас Францию от гражданской войны и повторного вторжения иностранных армий. Он был один, рядом с ним не было ни одного друга, к которому он мог бы обратиться за утешением и советом, и железные нервы Нея начали сдавать. Это был гораздо более сильный вызов судьбы, чем тот, которому он так блестяще противостоял в России. Ней был человеком действия, и его мозг был негибок, как мозг ребенка».

С этой оценкой британского историка в целом можно было бы вполне согласиться. За исключением, пожалуй, последней фразы, за которой опять проглядывает его намек на то, что маршал якобы «никогда ничего не смыслил в политике». Между тем в размышлениях Нея в ночь на 14 марта не было тупой прямолинейности. «Было одно решение, – пишет С. Захаров, – однако и другие варианты выхода из создавшегося положения продолжали мучить маршала: он мог собрать войска, затем, оставаясь верным присяге королю, сложить командование над войсками и последовать за Людовиком XVIII или остаться в стороне от всех этих событий. Но Мишель Ней выбрал другой путь». И объяснил затем свое решение своим генералам вполне логично и убедительно: «Королю мы безразличны! Только император с уважением относится к солдатам Франции! Я дал Людовику шанс, и я сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы Наполеон отрекся от престола, поскольку я не хотел видеть Францию, ввергнутую в пучину гражданской войны, и я не хочу этого и теперь! Вся страна переходит на сторону императора, и бороться с ним – полное безумие!»

Вслед за этим маршал объявил, что тоже переходит на сторону Наполеона, и протянул генералам прокламацию. Это была сделанная его рукой и подписанная его именем копия с текста, составленного самим императором. Оригинал он уничтожил, таким образом опять-таки сознательно взяв ответственность за ее содержание на себя. Прочитав этот документ, генералам ничего не оставалось, как «пассивно наблюдать, как он торопится совершить самую большую ошибку в своей жизни». Да, эта ошибка маршала действительно была большой, но, к сожалению, не последней.

На утро Ней выступил перед своими полками. Вот как описал этот кульминационный момент Е. В. Тарле в своей монографии о Наполеоне: «Выйдя перед фронтом, он выхватил шпагу из ножен и прокричал громким голосом: „Солдаты! Дело Бурбонов навсегда проиграно. Законная династия, которую выбрала себе Франция, восходит на престол. Императору, нашему государю, надлежит впредь царствовать над этой прекрасной страной“. Крики „Да здравствует император! Да здравствует маршал Ней!“ заглушили его слова. Несколько роялистских офицеров сейчас же скрылись. Ней им не препятствовал. Один из них тут же сломал свою шпагу и горько упрекнул Нея. „А что же, по-вашему, было делать? Разве я могу остановить движение моря своими двумя руками?“ – ответил Ней».

Возмущенный поступком маршала Людовик XVIII назвал его презренным и лишенным чести человеком. Но и у Наполеона, которому он снова поверил и протянул руку помощи, Ней не обрел доверия. Причиной тому, по мнению А. Егорова, послужили два обстоятельства: «Слишком свежи были у императора воспоминания о том апрельском дне 1814 г., когда Ней почти открыто потребовал у него отречения от престола. К тому же разве можно верить человеку, способному нарушить присягу, даже если это присяга Людовику XVIII?..» Кроме того, Наполеону было известно о возмутительном обещании маршала – привезти его королю в «железной клетке». Позже Ней, по словам Вельшингера, в разговоре с императором «не отрицал этого и объяснил свой поступок тем, что был сильно разгневан на бегство Наполеона с Эльбы, а потому заслужил, чтобы быть привезенным в Париж в железной клетке. „Я сказал ему обо всем этом, – говорил маршал после своего ареста префекту полиции, – и он (Наполеон) смеялся над этим“». В действительности смех этот был наигранным, ибо Бонапарт прекрасно понимал, что обещание Нея было искренним и в тот момент, когда оно давалось, он честно был намерен его исполнить. И, как и следовало ожидать, вскоре это обстоятельство не сошло маршалу с рук. Вот что пишет в связи с этим историк А. Гриднев: «Эти необдуманные слова явились причиной ссоры императора и маршала. И эта ссора имела фатальные следствия в битве под Ватерлоо».

Все биографы Наполеона единодушно называли его хорошим психологом, прекрасно разбиравшимся в людях и умеющим ими манипулировать. Подтверждением тому могут служить эти слова Делдерфилда: «Насчет его бывших маршалов у него вообще не было иллюзий. Превосходный знаток людей, он узнал почти все, что можно знать о человеческом поведении в дни своего отречения и ссылки, и понимал окружающих его людей настолько хорошо, что в его сердце не оставалось места ни гневу, ни презрению. Наполеон знал, что маршалы будут верны ему только до тех пор, пока его поддерживает армия, и принимал это как неизбежный, непреложный факт».

Что касается отношения к Нею, то Наполеон конечно же не мог совсем простить маршала. Тем более что, даже перейдя на его сторону, тот по-прежнему позволял себе возмутительные высказывания в его адрес и даже посмел выдвинуть перед ним свои условия. Вот о чем он написал в рапорте императору: «Я присоединяюсь к Вам не из уважения и привязанности к вашей персоне. Вы были тираном моей родины. Вы принесли траур во все семьи и отчаяние во многие. Вы нарушили покой целого мира. Поскольку судьба возвращает Вас обратно, поклянитесь мне, что отныне Вы посвятите себя тому, чтобы исправить то зло, которое причинили Франции, что Вы сделаете людей счастливыми… Я требую от Вас набирать армии не более как для защиты наших границ и более не выступать с ними для ненужных завоеваний… При этих условиях я не буду препятствовать вашим планам. Я отдаю себя только для того, чтобы спасти мою страну от раскола, который ей угрожает».

Подобное заявление маршал сделал и во время ужина в Лон-ле-Сонье, адресуя его как офицерам, так и самому императору: «Не ему (т. е. Наполеону) я отдаю себя, а Франции, и если мы присоединяемся к нему как к представителю нашей славы, это не является реставрацией императорского режима, с которым готовы согласиться».

Человека, осмелившегося сказать все это, вряд ли можно назвать изменником. Скорее – патриотом, горячо любящим свою родину и болеющим за нее. И это не он, а его предали все те, кому он простодушно и искренне доверял. «Говорили, что Наполеон подписался под всеми требованиями маршала, – пишет С. Захаров, – и даже обещал сделать большее для благополучия Франции». Но уже в июне 1815 года Ней получил от него распоряжение отправиться в армию для подготовки к новым сражениям в Бельгии с англо-голландскими войсками Веллингтона и пруссаками Блюхера. Таким образом, возобновление эпохи войн, против которых выступал Ней, казалось неизбежным. Но он уже никак не мог повлиять на ситуацию. Его положение оставалось двусмысленным и незавидным. Это отмечал и сам Наполеон: «Общественное мнение было возбуждено против маршала Нея. Его поведение никем не одобрялось».

Но он оставался солдатом. И не мог, не имел права покинуть поле битвы. Только в бою он может возродиться и доказать свою преданность Франции. Но «второе дыхание» к нему не приходит ни в сражениях при Катр-Бра, ни при Ватерлоо. «Ней сражался, как сумасшедший, всегда во главе ударных батальонов, – пишет Р. Делдерфилд. – Под ним было убито две лошади, он затребовал третью. Каким-то чудом он оставался невредимым; его не брали ни пуля, ни штык, ни клинок. Однако те, кто видел, как он организовывал крохотные арьергардные отряды на дороге к Смоленску, Орше и Ковно, отмечали странные изменения в его поведении. За все время долгого, сопровождаемого боями отступления из России он оставался спокойным, холодным и выдержанным. Если он молчал, то за него говорил повелительный жест, вселяющий бодрость в слабых и отгоняющий тень смерти от глаз умирающих. При Ватерлоо же ни ободряющих слов, ни жестов Нея никто не наблюдал. Он бранился, проклинал и кромсал врагов, но никаких жестов ободрения не делал. Он бушевал, неистовствовал, выкрикивал призывы, но ободрял своих людей только личным примером, а не словами. За два дня до битвы при Ватерлоо, у Катр-Бра, кто-то слышал, как он прорычал: „Если б только меня убила английская пуля!“ Теперь, на склонах Мон-Сен-Жан, многим казалось, что он специально ищет смерти. Что это было: следствие угрызений совести или желание смерти у человека, отдавшего войне всю свою жизнь?»