Баклушин. Неприятное положение! Надо подумать об этом серьезно. Что же вы делаете?
Настя. Так, кой-что.
Баклушин. Не кой-что, вам надо трудиться! Вы хоть бы уроки давали.
Настя. Чему? Я сама ничего не знаю. Вы видели, как меня воспитывали. Меня учили только тешить гостей, чтоб все смеялись каждому моему слову; меня учили быть милой да наивной; ну, я и старалась.
Баклушин. Да. правда. Ну, так вот что: сами учитесь! Да учитесь прилежней.
Анна. Оно, точно, хорошо; только, пока учишься, надо кушать что-нибудь.
Баклушин. И то правда.
Анна. Богатые думают об ученье, а бедные о том, чтоб только живу быть.
Настя. Постойте, погодите, тетенька! Дайте нам поговорить. (Отходит к стороне и манит Баклушина.) Подите сюда на минуточку!
Баклушин (подходя). Что вам угодно?
Настя. Можно вас об одном спросить?
Баклушин. Спрашивайте, что хотите!
Настя (тихо). Вы меня любите по-прежнему?
Баклушин. Больше прежнего.
Настя. Ах, как это хорошо!
Баклушин. А вы?
Настя. Про меня-то что и говорить! Кого ж мне и любить, как не вас? Так смотрите же!
Баклушин. Что смотреть-то?
Настя. Не обманите меня.
Баклушин. В чем? Я вам ничего не обещал.
Настя. Вы обещали меня любить, а это мне дороже всего.
Баклушин. Если я вам так дорог, отчего же вы давеча не хотели сказать мне своей квартиры?
Подходят к столу.
Настя. Я боялась, что вы войдете к нам, увидите нашу бедность и разлюбите меня. (Плачет.)
Баклушин. А плакать-то об чем?
Настя. Мне стыдно.
Баклушин. А зачем же стыдиться бедности?
Анна. А то чего же стыдиться-то! Есть ли что еще хуже, обидней бедности, ообенно для молодой девушки?
Баклушин. Мало ль что есть хуже бедности!
Анна. Вы посмотрите хорошенько на людей-то! Многие ль стыдятся того, что хуже-то, а бедности-то всякий стыдится. Вы сами бедности не знаете, оттого не по-людски и судите.
Настя. Оставьте, тетенька, этот разговор. Вы опять за то же. Я так счастлива, что Модест Григорьич у меня в гостях! Можно нам теперь хоть ненадолго и забыть про свое горе.
Баклушин. Вот теперь вы очень мило рассуждаете. Позвольте за это поцеловать вашу руку!
Настя. Ах, извольте, извольте!
Выходят из саду Фетинья, Мигачева, Лариса и Елеся.
Явление восьмое
Анна, Настя, Баклушин, Фетинья, Мигачева, Лариса и Елеся.
Фетинья. Ишь, блаженствуют! Ну, не обида это?
Мигачева. А вот я сейчас осажу их. (Подходит к столу.) Уж вы очень проклажаетесь за чужим-то самоваром. Нам самим нужно, у нас тоже гости; они хоть и не благородные, а пожалуй, что и почище будут. Бери, Елеся!
Елеся берет самовар и уносит.
Настя. Что с вами? За что вы нас обижаете?
Мигачева. Уж не взыщите! За свою собственность всегда могу.
Настя. Нам он был уж не нужен, мы бы и сами вам отдали.
Мигачева. Ну, еще когда вас дождешься, а так-то лучше. Да и платок-то бы отдали. Что щеголять-то в чужом.
Анна (отдавая платок). Возьмите!
Настя. Ах, какой стыд, какой стыд!
Лариса (подходя к Насте). Здравствуйте, Настенька!
Настя (отворачиваясь). Здравствуйте!
Лариса. Это ваш жених? Даже очень недурен.
Настя. Какой жених! У меня нет жениха.
Лариса. Ах, напрасно. Вы не должны от нас скрываться, формально все доказывает, что этот самый и есть ваш жених.
Настя. Оставьте вы меня!
Лариса. Коль скоро вы ходите по лавкам собирать на приданое и даже бумагу для этого выправили, как же вы можете быть без жениха? Потому вы не должны народ обманывать.
Настя. Ах, ах! (Закрывает лицо руками.)
Лариса. А вдруг и мы хотим дать вам рубль серебра и говорим: «Окажите нам вашего жениха для видимости. Может, с вашей стороны обман!» (Отходит к Фетинье.)
Настя стоит как убитая.
Фетинья. Ай да Лариса! Она, нет-нет, да и скажет словцо!
Лариса. Что ж, вы воображаете, что я совсем без образования? Но как много вы о своем дитя ошибаетесь. (Важно уходит в калитку, Фетинья и Мигачева за нею.)
Явление девятое
Баклушин, Анна, Настя.
Баклушин. Что это значит? Куда я попал?
Настя (складывая руки и умоляющим голосом). Простите меня!
Анна (берет ее за руку). Полно ты, полно! Что за оправдания! Ну, пошли, так и пошли. Надо чем-нибудь кормиться.
Баклушин. Можно ли, можно ли? У меня руки опускаются. Что мне думать о вас?
Настя. Вы меня разлюбите?
Анна. Да что за беда такая! Дядя и свидетельство достал и приказал ей идти, потому что кормить лишнего человека нам нечем, – мы сами часто не евши-с сидим. Вот и все. Она не смела не идти.
Баклушин. Вы говорили, что для молодой девушки ничего нет хуже, обидней бедности. Просить, побираться, милостивая государыня, вот что хуже бедности.
Анна. Это не хуже бедности, милостивый государь, это самая бедность-то есть. Сначала просить, потом воровать…
Баклушин. Что за ужасы! Что вы ее пугаете! Вам еще далеко до крайности, вы пьете хороший чай.
Настя. Ах, этот чай! Вся и беда-то от него. Послушайте! Вы писали, что придете ко мне, а у меня решительно ничего не было, нечего и заложить; а мне хотелось вас чаем напоить, вот я и пошла. Я не знала, что это так дурно.
Баклушин. Так вы это для меня? Благодарю вас. Но вот что, Настасья Сергевна: коли денег нет, так работать надо, работать, а не милостыню просить.
Анна. А вы думаете, мы сложа руки сидим? Мы чуть не ослепли от работы. Да что стоит наша работа, когда мы ничего не умеем. Мы на хлеб не вырабатываем.
Баклушин. По-моему, уж лучше в горничные идти.
Настя. Тетенька, вон что говорят. Найдите мне место, я пойду в горничные.
Анна. Мало ль что говорят, а ты слушай всех. Где тебя держать будут? Тебе рубля в месяц не дадут. Ты и утюга-то в руки взять не умеешь. (Баклушину.) Вы видите наше положение, вы ее любите; вот вам бы и помочь бедной девушке.
Баклушин. Чем же я могу?
Анна. Ведь вы холостой?
Баклушин. Холостой.
Анна. Женитесь!
Настя. Тетенька, перестаньте.
Анна. Что за церемонии! Спасите ее, ведь погибнет.
Настя (с испугом). Тетенька, разве я погибну?
Анна. Погибнешь, душа моя. Не ты первая, не ты последняя.
Настя. Ах, как страшно! (Баклушину.) Так спасите меня!
Баклушин. Ангел мой, я люблю вас, но жениться было бы безумие с моей стороны. У меня ничего нет. Жалованья мне только хватает на платье, да и то я чуть не всем портным в Москве должен. Я сам ищу богатой невесты, чтоб поправить свои дела.
Анна. Да, вот что?
Настя. Хорошо же вы меня любите!
Баклушин. Вас-то я люблю очень.
Настя. А себя больше?
Баклушин. Немножко больше.
Настя. Бог с вами! (Отворачивается и плачет.)
Баклушин (берет ее за руку). Ну, перестаньте, Настасья Сергевна! Настенька! Ну, рассмейтесь! Ну, агунюшки, дитя мое милое! Ну, какой я муж? Я ведь шалопай совершеннейший. Ну, рассмейтесь!
Настя улыбается.
Анна. А, так вы шалопай? Да, я вижу. Ну, а нам не до шутовства! Мне слушать больно. У нас забота о насущном хлебе, а вы хотите смешить нас! Ей не агунюшки нужны! Ей нужен теплый угол да кусок хлеба. Вот подойдет осень, этому ребенку и надеть-то нечего, и кушать-то нечего, и жить-то негде. Если дядя и не погонит, так она в нашей сырой конуре умрет через неделю. Мы на вас надеялись: она, бедная, последние деньжонки истратила, чтоб принять вас поприличнее.
Баклушин. Я бы рад всей душой помочь Настасье Сергевне, но у меня есть одно ужасное обстоятельство, которое связывает мне руки. Ах, если б вы знали!
Анна. Разговор короток. Ей помощь нужна настоящая, а вы, как я вижу, ровно ничем ей помочь не можете.
