шла на рынок за продуктами, с моря дул прохладный ветер. Так было с тех пор, как младенцем, привязанная к спине матери, она впервые отправлялась на рынок под открытым небом в Нампходоне, и затем, маленькой девочкой, взяв за руку отца, брела туда почти час из-за его кривой ноги. Прогулка с ним была приятнее, чем с матерью, потому что все в деревне тепло приветствовали ее отца. Деформированный рот Хуни и его неловкие шаги, казалось, исчезали, когда соседи начинали расспрашивать его о семье, пансионе, постояльцах. Хуни говорил мало, но многие искали спокойного одобрения и вдумчивого взгляда его честных глаз.
После смерти Хуни обязанность закупать продукты на рынке легла на плечи Сонджи. Ее маршрут не отличался от того, которому ее научили мать и отец: сначала свежие продукты, затем суповые кости от мясника, затем к прилавкам, где почтенные матроны сидели на корточках рядом с заполненными специями сосудами, в которых сверкали чешуей рыбы-сабли и пухлые морские окуни, пойманные несколько часов назад, выложенные на кусках брезента. Обширный рынок морепродуктов — один из крупнейших в Корее — тянулся через скалистый пляж, покрытый галькой и обломками камня, и торговки громко зазывали клиентов. Сонджа покупала морские водоросли у жены угольщика, у которой был самый качественный товар. Именно эта торговка первой заметила, что новый рыбный брокер уставился на девочку из пансиона.
— Бесстыдник. Как он смотрит! Да он уже достаточно стар, чтобы быть ей отцом! — Торговка закатила глаза. — То, что он богатый человек, не позволяет ему так нагло себя вести с симпатичной девушкой из хорошей семьи.
Сонджа подняла глаза и увидела незнакомого человека в светлом западном костюме и белых кожаных туфлях. Он стоял рядом с другими брокерами, занимавшимися продажей морепродуктов. У него была панамская шляпа, как у актеров на киноафишах, хотя и не безупречной белизны; среди всех Ко Хансо выделялся, как элегантная птица с молочно-белым оперением среди темных собратьев. Он пристально смотрел на Сонджу, едва обращая внимание на мужчин вокруг него. Рыночные брокеры контролировали оптовые закупки всей рыбы. Они не только имели возможность устанавливать цены, но и наказать любого капитана лодки или рыбака, отказавшись покупать его улов; они также вели дела с японскими чиновниками, которые контролировали доки. Все опасались брокеров, и мало кто чувствовал себя комфортно в их обществе. Брокеры редко общались с теми, кто не входил в их круг. Жильцы в пансионе говорили о них, как о высокомерных выскочках, которые присваивали всю прибыль от рыбалки, но не пачкали белые гладкие руки пахучей рыбой. Несмотря на это, рыбаки старались поддерживать хорошие отношения с этими людьми: у тех водились наличные деньги для покупок и возможность выплатить аванс, когда улов не был хорошим.
— Такая девушка, как ты, обязательно должна привлечь внимание достойного человека, но этот кажется не слишком подходящим. Он уроженец Чеджу, но живет в Осаке. Я слышала, он умеет свободно говорить по-японски. Мой муж говорит, что он умнее всех остальных, вместе взятых, но ужасно хитрый. Э-хм! Он все еще смотрит на тебя! — Торговка водорослями покраснела до корней волос.
Сонджа покачала головой, не желая проверять слова торговки. Когда постояльцы флиртовали с ней, она игнорировала их и делала свою работу, и теперь не собиралась поступать иначе. А жена угольщика, как правило, все преувеличивала.
— Есть сегодня те водоросли, которые любит мама? — спросила Сонджа, разглядывая продолговатые груды высушенных морских растений, сложенных, как ткань, разделенных рядами по качеству и цене.
Торговка прищурилась, а затем завернула большую порцию морских водорослей для Сонджи. Девушка подсчитала монеты, затем приняла покупку двумя руками.
— Сколько постояльцев теперь у твоей матери?
— Шесть. — Краем глаза Сонджа видела, что тот человек разговаривал с другим брокером, но все еще смотрел в ее сторону. — Она очень занята.
— Конечно! Сонджа, жизнь женщины — это бесконечная работа и страдания. Страдания, а затем еще большие страдания! Лучше ожидать их заранее. Ты становишься женщиной, поэтому тебе следует это понимать. Мужчина, за которого женщина выходит замуж, полностью определяет качество ее жизни. Хороший человек — достойная жизнь, а плохой человек — проклятая жизнь, но в любом случае женщину всегда ждут страдания и тяжелый труд. Никто не будет заботиться о бедной женщине, кроме нее самой.
Госпожа Чон погладила себя по животу, который вечно распирали газы, и обернулась к новому клиенту, позволяя Сондже вернуться домой.
За ужином братья Чон упоминали Ко Хансо, который только что купил весь их улов.
— Для брокера он неплохой человек, — заметил Компо. — Я предпочитаю такого умного, который не мается глупостями. Ко не торгуется. Он сразу называет цену, достаточно честную. Не думаю, что он пытается всех надуть, как делают другие, и отказать ему невозможно.
Затем Фатсо добавил, что поставщик льда сказал ему, что рыбный брокер из Чеджу должен быть невообразимо богатым. Он приезжал в Пусан только на три ночи в неделю, а жил в Осаке и Сеуле. Все звали его Босс.
Ко Хансо казался вездесущим. Когда бы Сонджа ни приходила на рынок, он появлялся и не скрывал своего интереса к девушке. Хотя она пыталась игнорировать его взгляды и заниматься делами, она чувствовала, как жар приливал к лицу в его присутствии. Через неделю он заговорил с ней. Сонджа только что покончила с покупками и шла одна в направлении парома.
— Молодая госпожа, что вы готовите на ужин в пансионе сегодня вечером?
Они оказались наедине, но не слишком далеко от суеты рынка. Она быстро взглянула на него и пошла дальше, не отвечая. Ее сердце стучало от страха, и она надеялась, что он не пойдет следом за ней. На пароме она попыталась вспомнить, как звучал его голос; голос сильного человека, который хотел казаться мягким. У него был легкий говор уроженца Чеджу, он тянул некоторые гласные; в Пусане говорили иначе. Он забавно произнес слово «ужин», она даже не сразу поняла, что он сказал.
На следующий день Хансо догнал ее, когда она направлялась домой.
— Почему ты не замужем? Ты достаточно взрослая.
Сонджа ускорила шаги и снова ушла. Он не последовал за ней. И хотя она не отвечала, Хансо не
