ведь, какая она, — с гордостью ответил Чон.
— Вы счастливец. — Чанджин вытащила кошелек, чтобы расплатиться за недельную порцию угля.
— Аджумони, если бы все мои клиенты были похожи на вас, я бы не знал, что такое голод. Вы всегда платите вовремя! — Он радостно улыбался.
Чанджин улыбнулась ему в ответ. Он постоянно жаловался, что никто не платит в срок, но большинство соседей обходились гораздо меньшим количеством пищи, отдавая ему последнее, ведь этой зимой было слишком холодно и без угля никто не мог выжить. Угольщик был человеком воспитанным, он с поклоном принимал чашку чая и угощение в каждом доме; даже в худшие годы ему голодать не приходилось. А его жена была лучшей торговкой водорослями на местном рынке и всегда неплохо зарабатывала.
— Ли-секи, эта грязная собака, что живет дальше по улице, прикидывается, будто у него и монеты не осталось…
— Сейчас всем нелегко. Тяжелые времена.
— Конечно, все не так просто, но в вашем доме полно гостей, ведь вы лучшая повариха в Кёнсандо. Министр остановился у вас? Вы нашли для него кровать? Я сказал ему, что ваш морской лещ — лучший в Пусане. — Чон принюхался, пытаясь угадать, сможет ли перекусить чем-нибудь вкусненьким, но особых ароматов не уловил.
Чанджин взглянула на дочь — Сонджа прекратила скрести пол и ушла на кухню, чтобы принести угольщику поесть.
— Но тот молодой человек уже слышал о вашей кухне от своего брата, который останавливался здесь десять лет назад. Ах, у живота память крепче, чем у сердца!
— Министр? — Чанджин выглядела озадаченной.
— Молодой человек с Севера. Я встретил его вчера вечером, он блуждал по улицам, искал ваш дом. Пэк Исэк, так он себя назвал. Такой импозантный молодой человек. Я показал ему дорогу к вашему дому, но у меня была поздняя доставка для Чо-секи, он наконец нашел деньги, чтобы заплатить мне после месяца задержки платежей…
— О…
— В любом случае, я рассказал министру о здоровье моей жены и о том, как она работает на рынке, и, вы знаете, он сказал, что будет молиться за нее. И сделал это сразу. Он просто опустил голову и закрыл глаза! Я не верю в это бормотание, но оно ведь никому не может навредить. Очень симпатичный молодой человек, не правда ли? Он останется еще на день? Я хотел бы приветствовать его.
Сонджа принесла деревянный поднос с чашкой горячего ячменного чая, чайником и миской горячего сладкого картофеля. Угольщик плюхнулся на подушку и жадно принялся за еду. Он осторожно жевал, а затем снова заговорил:
— Так вот, утром я спросил жену, как она себя чувствует, и она сказала, что неплохо, и пошла на работу! Может быть, эти молитвы действуют?
— Он кат-о-лик? — Чанджин не хотела перебивать угольщика, но иначе Чон мог говорить часами; для мужчины у Чона было слишком много слов. — Священник?
— Нет-нет, он не священник. Они другие. Этот Пэк и тот, другой. Они протестанты, им можно жениться. Он собирается в Осаку, где живет его брат. Я не помню того Пэка, — Чон отправил в рот еще одну картофелину и сделал глоток чая.
Прежде чем Чанджин успела что-либо сказать, Чон продолжил:
— Этот Хирохито-секи[5] захватил нашу страну, украл лучшую землю, рис, рыбу, а теперь наших молодых людей. — Он вздохнул и съел еще одну картофелину. — Ну, я не виню молодых людей за то, что они едут в Японию. Здесь нет денег. Мне уже поздно, но если бы у меня был сын… — Чон помолчал, потому что детей у него не родилось и ему было грустно думать об этом. — Я послал бы его на Гавайи. Племянник жены работает там на сахарной плантации. Работа трудна, но так что же? По крайней мере он не гнет спину на этих ублюдков. Пару дней назад я пошел в доки, и эти сукины дети заявили, что я не могу…
Чанджин нахмурилась — ей не понравилось, что угольщик произносит бранные слова. Дом маленький, так что девушки на кухне и Сонджа, которая в этот момент протирала пыль в комнате, могли все это слышать.
— Можно еще чая?
Чон улыбнулся и обеими руками передвинул к ней свою пустую чашку.
— Это наша вина, черт побери, что мы потеряли страну. В этом я не сомневаюсь, — продолжал он. — Эти проклятые аристократы, сукины дети, продали нас. Ни один янбанский ублюдок не имеет достаточно крепкие яйца, чтобы оказать сопротивление.
Чанджин и Сонджа знали, что девочки на кухне хихикали, слушая тирады угольщика, которые он произносил из недели в неделю.
— Да, я — крестьянин, но я честный человек, и не дал бы этим японцам командовать. — Он вытащил чистый белый платок из кармана перепачканного угольной пылью пальто и вытер нос. — Сволочи. Пойду лучше к следующему клиенту, пора.
Вдова попросила его подождать и прошла на кухню. У входной двери Чанджин вручила Чону сверток с молодым картофелем. Одна картофелина выскользнула и покатилась по полу. Чон быстро наклонился и подобрал ее, а потом засунул в карман.
— Никогда не теряй того, что ценно, — усмехнулся он.
— Это для вашей жены, — сказала Чанджин. — Пожалуйста, передавайте ей мой привет.
— Спасибо. — Чон обулся и поспешно ушел.
Чанджин осталась у двери, наблюдая, как он идет, и не вернулась в дом, пока угольщик не зашел к соседям.
Дом казался опустевшим без громких речей. Сонджа ползала на коленях, заканчивая чистить пол в коридоре, соединяющем переднюю комнату с остальными помещениями. У девушки было словно выточенное из светлой древесины, крепкое, приспособленное для тяжелой работы тело, формами она напоминала мать. Руки у нее были ловкие и мускулистые, ноги крепкие, лицо едва ли отличалось утонченностью, но все же она была довольно привлекательной — скорее красивой, чем хорошенькой. В любой обстановке Сонджа сразу привлекала внимание окружающих энергией и живостью. Постояльцы не уставали заигрывать с ней, но никому не удавалось добиться успеха. Темные глаза девушки сверкали, как блестящие речные камни на гладкой белой
