— Это не так?
— Вы чудо природы, Мэрилин Уэйс. Хотя мне страшно хочется касаться вас, я счастлив и от того, что могу просто смотреть на вас. — Голос его стал хриплым. Мэрилин вся дрожала. Она чувствовала себя незащищенной, уязвимой, покорной, чего-то ждущей.
Ты знаешь его всего один час, сказала она себе.
— Друзья? — спросил он.
— Друзья, — пробормотала она.
— Мои родители, должно быть, уже пришли домой и хотят видеть меня… Мэрилин, где вы живете?
Она сказала свой адрес, и они поехали по окутанным туманом сумеречным улицам.
Домишко Уэйсов был построен самовольно над двухместным гаражом. Эта малосимпатичная часть Беверли Хиллз состояла из небольших бунгало, построенных без разрешения властей, но из-за нехватки жилья в условиях военного времени отцы города смотрели на это сквозь пальцы, и полиция не задавала вопросов относительно легальности существования строений.
Шторы на окнах были опущены, и свет пробивался только снизу и с боков. Поднимаясь по шаткой, скрипучей лестнице, Мэрилин вспомнила их короткую остановку в Северном Хиллкресте, где вышла Би-Джей. Семья Ферно жила в роскошном особняке, который, подобно дремлющему льву эпохи Тюдоров, расположился на живописной, изумрудно-зеленой лужайке. Мэрилин было стыдно из-за того, что Линк увидел ее нищету.
С каждой ступенькой все сильнее ощущался запах жареного цыпленка, и все громче слышалось бравурное пение Нолаби. Линк дотронулся до руки Мэрилин и забрал у нее книги.
Когда Линк и Мэрилин преодолели лестницу, песня Нолаби внезапно оборвалась. Линк посмотрел на Мэрилин и молча вернул ей книги. Затем, не попрощавшись, повернулся и стал спускаться вниз. Мэрилин смотрела, как вечерние тени поглощали его высокую, красивую фигуру.
4
Помещение имело квадратную форму, если не считать узкого выступа, который вел в ванную. На этом пространстве Уэйсы разместили весь свой разношерстный скарб: три исцарапанных металлических складных стула окружали фамильный красного дерева стол; вдоль стены — два гардероба в викторианском стиле, украшенные затейливой резьбой, между ними был засунут пружинный матрас Нолаби, застеленный не покрывалом, а видавшим виды красным восточным ковром.
Никто из Уэйсов не имел представления, как вести дом, и их личные вещи лежали там, где владельцы сумели их приткнуть.
Металлическая решетка, увешенная обложками из журналов для любителей кино, упиралась в стену, отгораживая импровизированную кухню, где Нолаби колдовала над цыпленком. Ее брюки прикрывал пестрый цветастый фартук, а голову украшал ярко-красный тюрбан, в котором она обычно ходила на работу.
Уже почти год Нолаби работала на авиационном заводе Хью. Война, забрав десять миллионов мужчин, нуждалась в вооружении, и после Великой депрессии промышленность ожила. Работа шла в три смены, рабочих брали независимо от пола, возраста и цвета кожи. На завод Нолаби была принята без каких-либо испытаний и тестов. Ее тщеславию льстила мысль, что подумали бы Фэрберны и Ройсы, если бы увидели, как она склепывает крылья Б-19, стоя между двумя негритянками, из которых более молодая была шоколадного цвета, а ее мать — совсем черная и с которыми она была в дружеских отношениях. Ее предки, как и предки Шилтона, были рабовладельцами; Нолаби, как и все другие из их рода, не испытывала никаких мазохистских угрызений совести или чувства вины по этому поводу. Она была уверена, что ее предки вели себя порядочно по отношению к своим темнокожим рабам — как могло быть иначе? Ведь они относились к благородному сословию Джорджии.
Переворачивая цыпленка, Нолаби встретила вошедшую Мэрилин улыбкой. Рой подняла кудрявую голову от домашнего задания. Она сидела на полу между гардеробами — это место было отведено ей для занятий, ее железная кровать стояла впритык к книжному шкафу из вишневого дерева, на нижней полке которого красовалась ее радость и отрада — подержанная радиола.
— Скоро шесть часов… Ты почему задержалась? — спросила Рой.
Мэрилин была единственной из Уэйсов, кто стремился поддерживать порядок. Она ослепительно улыбнулась, подняла с кровати старый материнский жакет и синее поношенное пальто Рой и повесила их на вешалку.
— Да, — поддержала дочку Нолаби. — Я уже стала немного волноваться.
— Репетиция…
— Ах да, — перебила ее Нолаби, мотнув головой. — Я совсем забыла… Ты играешь в пьесе, которую написала дочка сценариста.
— Би-Джей Ферно, — когда она произносила фамилию, ее губы сложились словно для поцелуя. — А потом мы закончили… — Она замолчала. Мэрилин всегда была близка с матерью, ей было несвойственно присущее подростком стремление что-то утаить, и тем не менее, когда она попыталась объяснить причину своей задержки и рассказать о Линке, она почувствовала, что у нее не поворачивается язык. Ей не хотелось говорить о том, чем был наполнен последний час.
— Это спектакль юниоров, верно? — спросила Нолаби, не дожидаясь конца фразы Мэрилин. — Я думаю, посмотреть его придет уйма народу.
— Скорее всего, одни дети, мама. И будет он не раньше, чем в конце следующего семестра.
— Знаешь, я думаю, он будет там… Сценарист, — добавила Нолаби. — Я помогу тебе учить роль после ужина.
Капли жира брызнули на плиту, когда она снова перевернула цыпленка.
— Доченька, я очень прошу тебя звонить, если задерживаешься допоздна.
— Кто-то подвез ее, — сказала Рой. — Я слышала машину.
— Поклонник? — Сигарета шевельнулась во рту Нолаби, когда ее губы растянулись в улыбке.
— Ой, мама! — Щеки Мэрилин залились краской.
— Как его зовут?
— Линк… Линкольн…
— Посмотри на нее… Раскраснелась как маков цвет. — Нолаби хмыкнула, снимая цыпленка со сковороды. — Я думаю, эта старушка-курица уже готова. Давайте навалимся на нее, пока она горячая и вкусная.
После еды Нолаби развернула странички с ролью Мэрилин. Над ее тюрбаном медленно поднимался дымок от сигареты.
Рой растянулась на кровати, касаясь облупленной радиолы головой и слушая диалоги Амоса и Энди. Когда Мэрилин работала над ролью, радиола выключалась. В доме все было подчинено будущей карьере и успеху Мэрилин.
Для Рой, поступившей в седьмой класс средней классической школы Гораса Манна, было весьма непросто вписаться в социальную нишу, и хотя с некоторыми новыми знакомыми она могла поболтать во время отдыха и завтрака, одноклассники никогда не приглашали ее к себе домой. По ее представлению, все другие дети жили в стерильных условиях, под неусыпным контролем чопорных, безупречно одетых матерей, которых ей доводилось видеть в сверкающих «седанах» возле школы, и отцов, которые уезжали утром и возвращались домой ночью с точностью швейцарских часов. Этот образ жизни настолько отличался от ее собственного, что она в свою очередь никогда никого не приглашала в свои столь своеобразные апартаменты.
