ручьями мелкие речушки, Калугина почувствовала себя гораздо лучше. Холодный ветер освежил её бледное, исхудавшее лицо, а козье молоко, что брали они у диких горянок, придавало ей силы.
Вернувшись в конце июля в Санкт-Петербург, Мария Николаевна написала длинное послание Вишевским: в нём она красочно поведала о своём отдыхе, подробно рассказала о лечении и как быстро она там пошла на поправку. В конце справившись о здоровье Елены Степановны, она поинтересовалась о судьбе Михаила Григорьевича и отстаётся ли дело о свадьбе в силе? Ответ не заставил себя долго ждать: Григорий Иванович, преисполненный самых тёплых чувств к семейству Калугиных, пояснил, что свадьба состоится — но, к сожалению, не раньше того времени, когда Елена Степановна поправится.
"Бедняжку совсем одолели мигрени в последнее время, — писал Вишевский-старший, — вот уж как с неделю она не встаёт с постели, а прописанные доктором лекарства не приносят улучшений".
В другой раз Григорий Иванович написал: "Мы с Еленой Степановной на время уехали в подмосковное имение: здесь чистый лесной воздух и полноводные реки. Мы с Михаилом на следующий день по приезду отправились охотиться на вальдшнепов. Местность на редкость болотистая, вся густо поросшая кустарниками. Нам удалось Нам удалось подстрелить штук десять, а Елена Степановна велела служанке приготовить отменный ужин".
Через две недели Калугиной вновь пришло письмо из подмосковского имения. "Милая барыня, — писал Григорий Иванович, — сдаётся мне, что много греха на мне, ибо наказан я за гордыню свою, за поспешное своеволие. Опять сильно занемогла Елена Степановна: всё то же мигрени и головокружение. Пришедший врач из Москвы осмотрел её и посоветовал остричь-укоротить роскошные пышные волосы моей любимой наполовину. "Так ей легче станется и голова не будет беспокоить", — ответил врач. Признаюсь, Мария Николаевна, сердце моё разрывается даже при одной мысли, что супруге придётся расстаться со своей большой косой ниже колен, укоротив её вдвое. Но а с другой стороны — здоровье куда важнее. А без моей милой Елены Степановны жизнь моя не мила мне".
Ёще долгое время — почти год, переписывались будущие родственники, расспрашивали друг друга о том о сём, но вопрос со свадьбой пока что оставался без ответа. Марии Николаевне удалось в кротчайший срок оформить вдовью пенсию, следом решить-урегулировать все тонкости с принятием наследства, и вскоре Калугина стала полноправной хозяйкой обширного поместья и владелицей плодородных земель, приносивших ежегодно богатый урожай. Выделив сыновьям приличествующие им доли, Мария Николаевна снова обратила внимание на Елизавету: дочери вот-вот исполнится семнадцать лет — лучший возраст для создания семьи. Она уже готова было писать Вишевским о дне свадьбы, но Григорий Иванович — человек весьма прагматичный, тонкий в вопросах житейских и хороший дипломат первым направил послание Калугиным, в котором обговаривал все подробности о будущем молодых. Калугина впервые за долгое время расцвела и даже похорошела, будто к ней воротились молодые годы. С явным, несколько фанатичным старанием вдова принялась подготавливаться к предстоящей свадьбе: всё расписала до мельчайших подробностей — какие туфельки наденет Лиззи, в каком платье предстанет у алтаря, сколько рюш и оборок обойдётся для свадебного наряда, какая причёска, какие украшения будут на дочери. Закупались целыми тюками атласные, шёлковые ленты, плелись тонкие белоснежные кружева, в ювелирной лавке забирались заказы и прочее в таком духе.
Елизавета же, вопреки матери, мечтами и помыслами оставалась далека от предсвадебной суеты. Её не волновали ни наряды, ни драгоценности, кои почти ежедневно прикладывала к ней Мария Николаевна. Как только сошёл снег и земля впитала благодатную влагу, Лиззи велела запрячь любимую лошадь и по часу-два скакала на ней по поместью, лишь бы идти наперекор матери. Возвращалась она в дом несколько растрёпанная, с капельками пота на челе. Мария Николаевна устало всплескивала руками, качала головой, поговаривала с укором:
— Милая моя, вы уже давно не дитя, но невеста. Оставьте детские забавы и подумайте о вашем будущем положении.
— А вы, маменька, спрашивали меня, когда нашли мне суженного? — язвительно отвечала та, теперь только почувствовав свободу и не боясь матери.
— Глупышка, да разве не счастье ли пойти под венец и породниться со столь величественным родом как Вишевские? И поместья их обширные, богатые — не чета нашему захолустью. ДО отмены крепостного права у них имелось более тысячи крестьянских душ. И все те богатства достанутся потом вашим детям.
Елизавета надувала губы, но спорить не спорила, ибо не находила противоречий в словах матери. А тут ещё из Москвы приехал старший брат и как попечитель сестры взял бразды правления в свои руки, тем самым усмирив гордый, строптивый нрав Лиззи. Свадьбы, что запланирована была на начало мая, приближалась ускоренными шагами. Накануне венчания Елизавета плакала в одиночестве, сейчас она ненавидела мать, брата, даже почившего отца, в сердцах жаловалась самой себе, что так скоро придётся распрощаться с привычным укладом жизни, оставить навсегда детские забавы, покинуть родной, до боли любимый дом и уйти жить под крышу чужого гнезда, бок о бок с малознакомым человеком. Так горевала она полночи, а пробудившись ранним утром и по-новому взглянув на слепящий из окна свет, воспрянула духом, позабыв о пролитых слёзах.
Венчание проходило в одном из старейших соборов Санкт-Петербурга. Приход был полон гостей — всех нарядных, красивых, но чтобы ни происходило, взоры всех были устремлены на молодых, стоящих у алтаря с сияющими венцами над головами. Елизавета и сама сияла точно солнце: с белоснежном пышном подвенечном платье, в фате с длинным по земле шлейфом, вышитом по краям золотыми лепестками, с опущенными томными очами она казалась ещё краше, чем прежде, а Михаил, гордый и счастливый, не мог оторвать от неё взора.
После венчания новобрачные отправились в усадьбу Вишевских: там уже было всё приготовлено для благопожелательного торжества. Длинные столы в парке, накрытые белоснежными скатертями, ломились от яств, приглашённый оркестр играл вальс и кадриль, множество гостей высшего света, шумные разговоры и горячие тосты в честь молодых. Елизавета и Михаил сидели подле друг друга; уставшие, но счастливые, они только и ждали, когда смогут покинуть сей дом и переехать в своё — уже навсегда родовое поместье.
Через два дня, когда отгремели праздничные торжества, молодая чета Вишевских под родительским благословением и искренними слезами матерей покинули старинную усадьбу, отправившись в далёкое имение, некогда принадлежавшее деду Михаила Григорьевича, а ныне перешедшее в его полное управление.
V ГЛАВА
