– Вот, – наконец сказал девушка, отбросив рубашку в угол. Она стояла прямо перед Эдвардом, не пытаясь прикрыться, как сделала бы застенчивая девственница, и не принимая соблазнительных поз, как опытная любовница. Волосы рассыпались по плечам, на лице играла неуверенная улыбка. Ладони, лежавшие на бедрах, дрожали даже сильнее рук графа.
– Ты – самая красивая женщина на свете!
– Ты говоришь глупости. – Флоренс снова улыбнулась.
– Нет, правда! Я не знаю никого красивее тебя.
– Тогда спасибо. Ты тоже ничего!
Она приблизилась и начала целовать его. Ей приходилось подниматься на цыпочки, чтобы достать его губы, затем она опускалась на колени, исследуя языком его бедра и колени. Несмотря на связанные руки, граф чувствовал, что все делается только для него, и ощущал себя хозяином положения. Тело отзывалось на каждое прикосновение, ему хотелось стонать и рычать от переполнявших его ощущений.
– Эдвард, – прошептала Флоренс, – ты такой красивый мужчина.
Она коснулась щекой его плоти, затем взяла ее в руку и стала чуть заметно двигать вниз-вверх. Когда она продолжила ласки губами, Эдвард так сжал руки в кулаки, что онемели пальцы.
Девушка продолжала ласкать его плоть, чуть поглаживая губами, беря ее в рот целиком, а затем выпуская, пока Эдвард перестал сознавать что-либо, кроме этих безумных ласк. Он чувствовал, что от финального аккорда его отделяет всего несколько мгновений, и надеялся, что успеет остановиться и предупредить Флоренс. Но она сама почувствовала, как напряглись его мышцы, как свело неожиданной судорогой бедра, и только ускорила ласку.
– Флоренс, о Господи! – прохрипел Эдвард, чувствуя, что его клинок словно взорвался от невыносимого наслаждения и теперь отдает всю накопленную влагу прямо в рот девушке. Оргазм был до того мощный и долгий, что перед глазами заплясали черные точки, а тело сотрясла конвульсивная волна.
– Вот это да! – улыбнулась Флоренс, поднимаясь с колен. – Теперь я понимаю, почему не всем женщинам нравится это делать. Хорошо, что я вовремя поняла, что сейчас произойдет.
Она поднялась на цыпочки и поцеловала Эдварда. Ответный поцелуй был нежным и благодарным. Граф сознавал, что на губах и языке Флоренс он чувствует собственное семя, но это придавало поцелую какую-то особенную остроту. Вкус был терпким и острым. Эдвард чуть застонал, и девушка, услышав этот звук, тесно прижалась к нему, затем тотчас оторвалась и начала торопливо развязывать бархатные галстуки.
Понимая, что она ждет ответных ласк, Эдвард позволил ей развязать одно запястье, а второе освободил мощным рывком.
Не теряя ни секунды, он бросил Флоренс на постель и склонился над ней. Видеть ее в своей комнате, на своей кровати, обнаженную, без страха быть застигнутыми врасплох – все это заставило Эдварда пережить невероятное счастье.
– Что ж, – хмыкнул он, – я должен отблагодарить тебя за твои старания. Ты ведь ждешь этого?
Флоренс кивнула и закрыла глаза, позволяя трогать и целовать свое разгоряченное тело.
Когда ей стало так хорошо, что это было невозможно скрывать, она простонала имя любимого.
Глава 17
Флоренс трудно было поверить, что все это происходит наяву. Эдвард любит ее! Эдвард доверяет ей! И он улыбается всякий раз, как встречается с ней взглядом.
Они пробрались на кухню – на цыпочках, опасаясь разбудить герцогиню или прислугу, и набрали целый поднос провизии. «Подкрепиться», как сказал Эдвард. На Флоренс была надета только широкая рубашка графа – единственный предмет одежды, который он пожелал на ней видеть. Сам граф вел себя крайне непристойно: постоянно зажимал девушку в укромных уголках или дотрагивался до ее зада и груди, якобы проверяя, не замерзла ли она. Казалось, он абсолютно не может держать руки при себе.
Потом они вернулись в спальню и, забравшись с ногами на кровать, принялись за еду. С подноса, поставленного на одеяло, стремительно исчезали фрукты и бутерброды с сыром и ветчиной.
– Я страшно голоден! – в который раз объявил Эдвард, отрезая серебряным ножом кусочек яблока и угощая им Флоренс. – А еще у меня навязчивое желание все о тебе знать.
– Все-все? – лукаво улыбнулась девушка. Граф окинул ее недвусмысленным взглядом.
– Все-все, – повторил он и коснулся пальцем ее нижней губки. – Например, какое слово ты произнесла первым. Любимый цвет. Как звали твоих школьных подруг.
Флоренс прильнула щекой к ласкающей ее ладони и чуть не замурлыкала.
– Моим первым словом было «киса». Не «мама», а «киса», представляешь? Любимый цвет... хм, пожалуй, синий. А моим лучшим другом – в любом возрасте – был мой отец. Он умел снизойти до моего уровня, даже когда мне было пять лет, поэтому с ним было очень легко дружить. А еще он был очень веселым человеком.
– «Киса»! – Эдвард усмехнулся. – Это еще что! Моим первым словом было «бум». Я был совсем маленьким, и когда ползал, постоянно что-то ронял. Отсюда и «бум». Любимый цвет – вишневый. А моим лучшим другом всегда был Фредди. Хотя на какое-то короткое время он был вытеснен из моего сердца маленьким пони. Планкетт, так я назвал свою первую лошадь.
– Какое странное имя!
– Это фамилия нашего учителя грамматики. У него были узкое лицо и длинные зубы. И при этом такое благодушное выражение лица. Точь-в-точь как у пони. – Эдвард окинул взглядом Флоренс и улыбнулся. – Тебе это все интересно?
– Ужасно!
– Тогда можно еще вопрос? Как умерла твоя мать? – спросил Эдвард неуверенно, словно боялся обидеть Флоренс.
– Мне было тогда всего три года, – вздохнула девушка. – Она умерла при родах. Малыш – это был мальчик – тоже погиб. Не волнуйся, меня не расстроил твой вопрос. Я почти не помню матери, только по рассказам отца. Они родились в одном городке и с детства любили друг друга. Папа рассказывал, что никогда больше не встречал такой умной и красивой женщины. После ее смерти он словно погас. Я думаю, только мое существование помогло ему пережить потерю жены. Знаешь, – Флоренс мягко улыбнулась и снова потерлась о ладонь Эдварда, – когда я встретила Фредди, то сразу, подумала: вот таким, наверное, был бы мой брат.
Эдвард осторожно взял ее руку и поцеловал открытую ладонь.
– Я не знал, что, кроме матери, ты потеряла еще и брата.
– Такое бывает. Хорошо, что тогда я была крохой. Отец и его любовь сполна заменили мне умершую мать. Старушки из прихода прозвали его «наседкой», но он не обижался.
– Старушки из прихода? – усмехнулся граф.
– Да. В каждом приходе есть такие. Им всегда до всего есть дело. Впрочем, это вполне невинные создания, просто у каждого свой способ разогнать тоску. К моему отцу они всегда относились тепло. – Образ викария всплыл в памяти: доброе, ласковое лицо, чуть удивленные брови, теплая улыбка. – Он был чудесным человеком и прекрасным отцом. Вот только с деньгами не умел обращаться, но разве это важно для служителя церкви?
