Читаем без скачивания В плену Левиафана - Виктория Платова

Стоп-стоп. Она не может быть той самой пластинкой, воспроизвести на ней звук невозможно. Даже если бы здесь стоял новехонький патефон — все равно невозможно. У мисс Отис отбит край, а сквозь окуляр видны и другие механические повреждения: сколы и глубокие царапины. С пластинкой все было в порядке десятилетия назад, когда на карабинах и винтовке еще не появилась ржавчина. А сейчас это просто ненужное старье, кусок шеллакового дерьма.

Забросив винтовку за спину, Алекс подошел к пластинке и брезгливо коснулся ее носком ботинка, как будто это было какое-то неприятное дохлое насекомое, мокрица или многоножка. А потом наступил на нее всей подошвой. Раздался характерный, не слишком приятный для уха скрежет, но пластинка устояла, не треснула окончательно. Тогда Алекс поднял ее и швырнул в стену: мелкие черные осколки брызнули во все стороны. Досталось и Алексу: несколько осколков, отскочив от стены, ударили в лицо. Боль была несильной, царапающей и вскоре прошла. Куда больше Алекса беспокоила рука, надо бы все же осмотреть ее.

Но оставаться в мокнущем склепе не хотелось, надо поискать местечко посуше и поприятнее, если здесь есть вообще хоть что-то соответствующее этому определению.

Алекс будет надеяться на лучшее.

Он будет надеяться, что за гротом его не ждет подвал с нарисованным на стене Игнасио, что его не ждет темный и мрачный «Левиафан», — иначе кошмар снова двинется по кругу. Надежда все еще остается: этот грот всего лишь похож на тот, что остался внизу, — тут нет ни одной двери, лишь арочные проемы. А «Левиафан» отделяла от тоннелей железная дверь с мощным запирающим механизмом.

…Как и когда исчез туман, Алекс не заметил. Скорее всего, он остался сторожить тело сенбернара, ведь в гроте тумана уже не было. Ну да, не было — иначе Алексу не удалось бы разглядеть пластинку, валяющуюся на полу, даже с помощью оптического прицела. Туман исчез, а свет остался и, кажется, стал резче. Такой эффект дают лампы дневного света, но никаких ламп здесь нет. Есть лишь электропроводка, неизвестно куда ведущая, да аварийная лампочка под потолком (она не подавала никаких признаков жизни). Думать об источнике света означало бы множить вопросы, ответы на которые здесь и сейчас получить не удастся, — лучше принять свет как данность.

Покинув грот, он оказался в узком и абсолютно стерильном коридоре, чем-то напоминающем больничный. Даже темные, глянцево поблескивающие стены и пол не могли избавить Алекса от ощущения больницы, а ведь там всегда — белым-бело. В К. нет больничного комплекса, лишь пара травмпунктов, один стоматологический кабинет и аптека синьоры Паглиа. Чтобы оказать первую помощь сноубордистам, вылечить только наметившийся кариес и справиться с ангиной, этого вполне достаточно. Но если случаются вещи посерьезнее ОРЗ, больных направляют в соседнюю долину, где есть вполне сносный стационар, или в Тренто, где есть все, что угодно. Алекса с его рваной раной от злополучного штыря возили именно в Тренто. Больше с больницами он не сталкивался, но ощущение их белизны и стерильности осталось.

Это не вся правда о больницах.

В них есть специальные места, куда посторонним вход строго воспрещен. Само собой — операционные, процедурные и… морг. Алекс в жизни своей не был в морге (не то что Кьяра, умудрявшаяся присутствовать на десятках опознаний, — «профессия обязывает, братишка!»), но почему-то допускает, что морг должен выглядеть именно так — темные стены (сама мысль о смерти мрачна) и стерильная чистота.

Почему он вдруг подумал о морге?

Из-за Боно. Из-за Джан-Франко. Из-за кого-то еще, кого он пока не нашел, но может обнаружить в любой момент. Из-за холода. Правда, здесь намного теплее, чем внизу, но температура все равно держится поблизости от нуля, а изо рта при дыхании вылетает облачко пара.

Больничные размышления прервал поворот: коридор уходил влево под углом девяносто градусов. Осторожно заглянув за угол, Алекс уперся взглядом в ступеньки.

Винтовая лестница.

Ступеньки были каменными, неширокими и довольно крутыми. Чтобы выдолбить их из камня, понадобился бы не один день и даже не один месяц. Неужели и эта лестница входила в перечень объектов, которые должны были сдать Игнасио и его бригада строителей? Они — большие аккуратисты, эти строители: не оставили после себя ничего. Алекс обрадовался бы любой мелочи: забытому куску кабеля, ошметкам стекловаты, испорченному сверлу. Окурки тоже приветствуются, как и промасленная бумага, в которую были завернуты бутерброды. Но ничего, напоминающего о людях из плоти и крови, обнаружить не удалось.

Он приблизился к лестнице и, прежде чем поставить ногу на первую ступеньку, запрокинул голову, стараясь разглядеть, что там, наверху.

Ничего.

Ничего, кроме восходящей ввысь спирали, напоминающей гигантскую раковину аммонита. Спираль закручивалась так сильно, что Алекс почувствовал головокружение. К тому же у лестницы не было перил, и это наверняка затруднит подъем. Одно неловкое движение — и он кубарем скатится по ступенькам, сломает шею и пополнит ряды клиентов импровизированного местного морга.

— Вперед, Оцеола! — подбодрил сам себя Алекс, как обычно подбадривал в детстве. — Хуже, чем сейчас, уже не будет. Вперед!

Он мог бы еще добавить фразу, которую очень любила Кьяра: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца», но из суеверия не решился произнести ее вслух.

Но, как и в случае с лестницей в шахте, первый этап подъема прошел легче, чем думал Алекс. Он преодолел не меньше полусотни ступеней, а дыхание оставалось ровным и спокойным. Лишь слегка кружилась голова — он отнес этот неприятный факт к конструкции лестницы. Стены, обступавшие молодого человека со всех сторон, не претерпели существенных изменений: та же гладкость и антрацитовый блеск, без единой вмятины, оспины или зазора в камне. Похоже, их специально шлифовали — вот только кому пришла идиотская мысль заняться столь бессмысленным и дорогостоящим делом? Для кого все здесь вычищено и доведено для совершенства? Очереди из желающих подняться в сердце ископаемого аммонита не наблюдается, да и сам Алекс попал сюда случайно, преодолев недюжинное сопротивление тоннелей и шахты.

Как самостоятельная архитектурная единица эта лестница бессмысленна.

А как часть скрытого туманом целого?

Целое все еще ускользает от Алекса, его попытки составить в голове карту «Левиафана» раз за разом терпят фиаско.

…Внешняя стена закончилась внезапно.

Алекс не поверил своим глазам, когда вместо ее темного глянцевого бока снова увидел туман. Он даже попытался вернуться на несколько ступенек вниз, чтобы зафиксировать в памяти черту, отделяющую камень от тумана, но ничего путного не вышло. Ступени, до сих пор бывшие монолитными и незыблемыми, неожиданно зашатались — еще секунда, и они рассыплются, как детские кубики, и Алекс рухнет в пустоту.

Перепугавшись не на шутку, он решил не испытывать судьбу и снова принялся карабкаться вверх: ощущение шаткости конструкции исчезло мгновенно. Но это не успокоило Алекса, наоборот — повергло в еще большее уныние. Обратной дороги нет, вернуться тем же путем хотя бы в «Левиафан» не получится, и неизвестно, что происходит с вещами, предметами и целыми кусками пейзажей, стоит только Алексу покинуть их. Быть может, они исчезают вовсе, сожранные этим странным туманом. Быть может, и самого дома больше не существует, он превратился в набор молекул, которые сложатся впоследствии сами по себе в какой-то иной дом, с другими обитателями, живыми и мертвыми. Что ж, Алекс не будет лить слезы по пропавшей мансарде и каминному залу — «Левиафан» не вызывает в нем ничего, кроме неприязни и страха. И сейчас он чувствует страх — из-за тумана. Белая пелена совсем близко, вытянутая рука исчезает в ней без следа и тут же наталкивается на пустоту. Всякий раз засовывая руку в туман едва ли не по плечо, Алекс рискует не увидеть ее снова. И всякий раз рука возвращается — целой и невредимой. Как бы то ни было, нужно держаться каменного столба, на который нанизана лестница.

Столб не подвел.

Он всего лишь снова стал стеной, когда ступеньки кончились. Вместо них началась тропа, слегка припорошенная снегом. В другой ситуации Алекс несказанно обрадовался бы и тропе, и снегу. Их появление означало бы, что он чудом выбрался на поверхность. Неважно — в каком именно месте это произошло. Важно, что он снова видит свет и ощущает…

Ничего он не ощущает.

Ветра здесь нет, что совершенно немыслимо на такой высоте. Звуков и запахов тоже, а ведь у воздуха, пусть и морозного, всегда есть вкус. Он не плотен и не разряжен, судить о том, где находишься — выше дома, на вершине, или, напротив, ниже, — нельзя. Алекс даже нагнулся, зачерпнул снег рукой и поднес ее к носу. Снег, как и положено снегу, был холодным и рассыпчатым; он был податливым и легко позволил скатать себя в подобие снежка, но… Он ничем не пах, как будто Алекс нюхал бумагу!