Читаем без скачивания В плену Левиафана - Виктория Платова

Как он вытащил вторую сигарету, Алекс даже не заметил. Зачем ему понадобилась вторая? Никотиновый голод не удален, пижонские «BENSON&HEDGES» — слишком слабы для него, разве что оторвать фильтр?

Так он и поступил.

Крошечные волокна табачного листа защекотали губы, и снова это было приятное ощущение. Что-то оно напомнило Алексу. Ах, да, такие ощущения возникают, когда прядь женских волос упадет на лицо. Не какая-нибудь абстрактная прядь абстрактной женщины, случайно мазнувшей по лицу волосами в утренней давке ski-bus’а[22]… Тем более что Алекс не лыжник и не сноубордист, ему нечего делать в автобусе, идущем к подъемнику. Это не абстрактная прядь и не абстрактная женщина… Ольга? Ольга забирает волосы в хвост, так предписывают санитарные нормы. Волосы не должны лезть в глаза, когда разносишь поленту и собираешь со столов пустые бокалы. Простой хвост по будням, а в выходные и праздники Ольга украшает его разноцветными заколками, у нее сотня заколок. Или даже две — с бабочками, цветами, видами приморских городов и героями мультфильмов. У остальных девушек Алекса… вот черт, у них у всех были короткие стрижки! Стрижка — не личностное предпочтение Алекса, просто так складывалось: девушки, с которыми Алекс «крутит любовь» (мамино выражение, оно идет в комплекте с поджатыми губами), приезжают сюда отдохнуть и покататься с гор. Они энергичные, немного жесткие — в словах и поступках, у них жесткие пальцы, жесткие запястья, хранящие память о застарелых переломах. И любовь получается такой же жесткой и короткой, она длится ровно столько, сколько длится их отпуск. Тратить время на возню с волосами девушки Алекса не считают нужным, лучше лишний раз спуститься по склону. Хорошо, что волосы растут медленно. Очень медленно. Если бы все связи Алекса можно было измерить длиной волос, то они получились бы смехотворными карликами: два миллиметра, три, полсантиметра. Никто не задерживался рядом с Алексом дольше трех миллиметров. Никто, кроме Ольги.

Но совсем не об Ольге думает Алекс. Не о ее волосах — о других.

О волосах очень желанной женщины, которая была когда-то в его жизни. Или ему только кажется, что была? Табак в сигарете потрескивает и обжигает губы. Перекур закончился, надо двигаться дальше. Искать ушедших вперед военных, чтобы сообщить им о заваленном снегом «Левиафане» и о калеке, который ждет помощи. И о тех, кому помощь уже не понадобится. Джан-Франко, Боно… Алекс очень надеется, что этими двумя список жертв ограничится.

И хорошо, что туман соскользнул вниз. Теперь ему видна горная цепь в отдалении. Если судить по абрису, он отошел от «Левиафана» не слишком далеко, пара обледеневших скал хорошо ему знакома по плато. Соединенные вместе небольшой седловиной, они образуют подобие Кельнского собора. Это — совсем свежее открытие, не так давно он получил QSL-карточку от одного радиолюбителя из Кельна. На карточке красовалась фотография собора. Вот Алекс и сопоставил оба объекта — природный и рукотворный — и нашел их почти идентичными. Правда, скалы заметно приблизились, чтобы взглянуть на «собор», не нужно даже задирать голову. А это означает лишь то, что он находится выше «Левиафана». Если бы сторожка не была столь необжитой, Алекс подумал бы, что он добрался до метеостанции, о других постройках в окрестностях бывшего форпоста ему неизвестно. Но что он может знать об этих чертовых окрестностях? Он никогда не был здесь, хотя… Если он высунется из окна, то обязательно увидит ущелье и трещину на отвесной скале, примыкающей к сторожке.

Это — неучтенная скала, она не имеет отношения к «собору» и с плато не видна.

И все же трещина там есть. В форме буквы «V», Алекс просто уверен в этом. Она так и стоит у него перед глазами, заросшая маленькими фиолетово-розовыми цветками сольданеллы. Но время цветения сольданеллы придет еще нескоро, наверное, Алекс видел где-то похожий разлом — в одном из ущелий или во сне. А здесь он никогда не был, следовательно, не может знать о мелких деталях ландшафта. Внезапно возникшее желание приблизиться к сольданелловой «V» беспокоит Алекса: оно так велико, что молодой человек, рискуя свалиться вниз, высовывается из окна едва ли не по пояс. Хлопья с молоком никуда не делись, просто опустились еще ниже, а вот и искомая трещина! Своим острием она касается тумана, то выплывая из него, то снова погружаясь; в фиолетово-розовых тонах она смотрелась веселее, но и сейчас выглядит неплохо. Во всяком случае, вызывает в Алексе самые теплые чувства.

Сердце его начинает учащенно биться, он ничуть не удивлен тому, что нашел этот маленький автограф на скале, ты не поверишь, милая, но даже здесь все напоминает о тебе.

Кто произнес это?

Он сам.

Но кому адресуется фраза, Алекс не понимает. Явно не Ольге и не девушкам, с которыми он был близок. Слишком скоротечными были связи, на трех миллиметрах русых, ярко-рыжих или каштановых воспоминаний умещаются лишь имена, все остальные подробности приходится отсекать. Но то, что испытывает Алекс сейчас, отсечь невозможно. Его захлестывают нежность и грусть, и это тоже относится к воспоминаниям. Не коротким, лишь время от времени вспыхивающим в душе бледными огоньками, а тем, что горят всегда, спокойным и ровным пламенем.

Глаза Алекса слезятся, всему виной табачный дым. Так, во всяком случае, думает он, ведь для того чтобы расплакаться, взрослому парню нужна причина. Более веская, чем тупая боль в сердце, вызванная нежностью, грустью и мечтой о несбыточном. Ах, да!

Плечо.

Оно все еще ноет, неплохо бы осмотреть его. Хотя вряд ли осмотр поможет делу — разве что Алекс полюбуется на синяк, оставшийся после его бдений на лестнице в шахте. Для того чтобы добраться до больного места, нужно снять винтовку и расстегнуть полушубок, а затем — пижонскую куртку Лео и рубашку. Но сначала — винтовка, давно пора избавиться от этого бесполезного куска железа.

Алекс ухватился рукой за брезентовый ремень, сбросил винтовку, до сих пор болтавшуюся за плечами, и застыл в изумлении. От ржавчины и следа не осталось, металл лоснится, на прикладе нет ни единой зазубрины, мушка и спусковой крючок сверкают!

Алекс отбросил оружие, как отбрасывают ядовитую змею: винтовка шлепнулась на топчан. Но это был совсем не тот топчан, который он увидел, войдя в сторожку. Да и в самой сторожке все изменилось, она приобрела обжитой вид. Стол и стул выглядели намного крепче, на полке стояла нехитрая утварь: пара алюминиевых кружек, котелок и банки с консервами. У стола стояло ведро, накрытое деревянной плашкой, а топчан был покрыт большим куском овчины. Мелкие детали ускользали от растерянного взгляда Алекса, но все здесь говорило о том, что временное жилище устроено по уму. Если бы еще в печке гудел огонь…

Огня не было.

Но справа от буржуйки стояла небольшая (примерно на два литра) канистра, а стену подпирала поленница дров. И сама маленькая печь явно приободрилась и обзавелась двухколенной трубой, верхняя часть которой выходила в окно.

Алекс может прямо сейчас подойти к печке, бросить в нее несколько поленьев и развести огонь, тем более что тут же, на поленнице, лежат спички и целый пучок тонко наструганных лучин для растопки. Через пару минут запылает пламя, и он наконец-то согреется. Все так, он заслуживает отдыха, заслуживает тепла! Вот только Алексу не хотелось прикасаться ко всем этим спасительным вещам. Прикоснуться к ним означало бы принять новую реальность. Стать ее частью, согласиться с абсурдом происходящего. Или хотя бы с тем, что у него не все в порядке с головой. Ведь не может выстуженное, давно покинутое жилище за несколько минут так измениться! Когда он вошел сюда…

Когда он вошел сюда?

Когда он мог войти, через порог какого времени переступить, чтобы увидеть все это? Среди вещей нет ничего, что напоминало бы о сегодняшнем дне. Такими кру´жками давно не пользуются, такие котелки давно стали раритетом, таких консервов нет ни в одном супермаркете, такие печки вышли из употребления еще до того, как Алекс появился на свет, да и кто теперь растапливает их лучинами?.. На столе лежит большая, слегка потрепанная тетрадь, раскрытая посередине. Она хорошо видна Алексу, но он боится заглянуть в нее. Керосиновая лампа «летучая мышь», подвешенная к потолку, могла бы принести облегчение (похожая лампа хранилась и у них дома, составляя компанию патефонным пластинкам), но облегчение почему-то не наступает. Несколько пар глаз следят за ним, и все это — прекрасные женские глаза. Бумажные глаза: небольшая, правильной формы доска возле стола заклеена вырезанными из каких-то журналов портретами. Большинство лиц незнакомы Алексу, кроме, пожалуй, одного:

Алида Валли.

Киноактриса, чья слава кончилась вместе с алюминиевыми мятыми кру´жками, а если и пережила их, то не слишком надолго. Далекий от кино Алекс никогда бы не узнал о ее существовании, если бы не мама. Мама — вылитая Алида Валли, так она утверждала всегда. Мама, а вовсе не Алида, актрисам до простых смертных дела нет. Мама — вылитая Алида, не правда ли, дорогой? «Дорогой» в этом случае относится к отцу, он должен подтвердить (или опровергнуть) сказанное мамой. Отец обычно выбирает третье. Подтверждая — опровергает, опровергая — подтверждает: безусловно, кое-какое сходство имеется, но ты намного интереснее, золотце мое! Намного, намного интереснее!