Борясь со сном, она прислушивалась к разговору Дава и Таннера Бринка. Они сидели чуть ниже ее лежанки, греясь у огня.
– Ты отвел туда Берту? – осведомился Дав. – Господи, зачем же?
– Виноваты звезды, – отвечал цыган. – Моя судьба написана на ее ладони.
– Твоя судьба? – удивился Дав и засмеялся. Сильвия даже почти и не проснулась, когда позже Дав тихонько забрался на лежанку и лег рядом с ней. Она только слабо шевельнулась, когда он поцеловал ее отяжелевшие от сна веки и сонный мягкий рот, так что он не стал ее будить, а пристроился рядом, как раковина, обнимающая жемчужину, и тоже уснул. Однако где-то среди ночи они оба проснулись и любили друг друга с тихой, но удивительно насыщенной страстностью. Сильвия открылась ему и приняла его, пребывая словно в блаженном трансе. Так отчего же потом ей снились такие полные отчаяния сны, словно в последний раз?
Ритм. Чудный, будоражащий кровь ритм. Пульсирующий в лад с биением сердца. И человеческий голос, мужской голос, говорящий что-то нараспев на языке, которого она не знала!
Дава не было. Его место рядом с ней на маленькой лежанке пустовало. Наверное, он в пекарне. Или ему приспичило на двор...
Песня то взмывала, то снова стихала под рокот барабана. Она свесилась с лежанки и оглядела комнату. Таннер Бринк и Мэтью Финч сидели у камина и музицировали. Чернокожий пекарь держал под мышкой одной руки маленький цилиндр, а пальцы другой быстро били по натянутой коже барабана, и голос его то взмывал, то падал, словно сам он тоже музыкальный инструмент.
Таннер Бринк сидел на краешке кресла напротив негра и, склонясь вперед, пристально вглядываясь в глаза своего товарища, выводил что-то на своей скрипке, то сливаясь с мелодией пекаря, то ведя свою.
– А! – Цыган поднял на нее глаза. – Наш юный друг проснулся.
Музыка сразу же прекратилась, и пекарь отложил свой барабан.
– Что за песню вы играли? – спросила Сильвия. – У меня такое от нее чувство, будто моя душа сейчас распрощается с телом.
– Нет-нет! – ответил негр. – Просто песня про дом.
– Про ваш дом? Про Африку?
Его темные глаза излучали спокойствие и уверенность.
– Про всех нас, тех, кто, заблудившись, бродит по миру, мечтая о рае: про вас, про меня, про мистера Бринка.
– Все, о чем говорится в песне, и составляет меланхоличную радость нашего племени, – заметил Таннер Бринк. – Все люди заблудились и бродят по миру потерянные, но только мы, цыгане, сознаем это.
Сильвия почувствовала себя неловко, словно случайно подсмотрела то, что было для других свято.
– А у меня, кажется, мистер Давенби потерялся, – она.
– Вот как? – ответил цыган. – Так ты уже считаешь, что он твой, раз он может у тебя потеряться?
Мэтью Финч направился к двери. Взявшись за щеколду, он остановился и оглянулся.
– Всякому хотелось бы обладать мистером Давенби. Пойду прикажу подать вам горячей воды и завтрак.
– Кто такой мистер Финч? – спросила Сильвия. – И как он попал в Лондон?
Цыган смотрел на нее не мигая.
– Его привезли на корабле. Ребенком. Его сделали пажом, но, когда он подрос и тюрбан с курточкой стали маловаты, его выставили на улицу умирать с голоду. – Выражение лица Таннера Бринка не изменилось. – К счастью, он повстречал мистера Давенби, который охотно засвидетельствует, что у мистера Финча острый как бритва ум и душа сущего ангела.
– Он не хочет вернуться обратно в Африку? Цыган пожал плечами.
– Зачем, ведь собственные соплеменники продали его в рабство.
– Его песня говорила совсем другое, – ответила она.
– А ты думаешь, музыка не способна лгать? Мужчина может тосковать по тому, что ему не следует иметь или внушает страх, точно так же, как и женщина.
– Мэтью Финч – его настоящее имя?
– Он выбрал его, когда стал свободным: Мэтью в честь апостола Матфея, а Финч – в честь птицы зяблика. Дама, которая выставила его за дверь, звала его Крокус. А свое настоящее имя, африканское, он не говорит никому, даже Даву.
– А Таннер – настоящее ваше имя, мистер Бринк? Ведь «Таннер» значит «кожевник», «сыромятник». Вряд ли такое имя могли дать при святом крещении.
Ореховое лицо раскололось в белозубой ухмылке.
– Да с чего же ты взяла, что я крещен? Мать звала меня «моя маленькая просянка» – так называют невзрачную маленькую коричневую птичку, которая живет повсюду, питается чем попало. Песня просянки довольно резкая и нестройная, как и писк большинства младенцев.
Она засмеялась.
– А ваш отец?
– Отец звал меня «моя пустельга».
– Тоже птичка коричневая и довольно маленькая, но гораздо более опасная, чем просянка! – Она откинулась на лежанке и посмотрела в потолок. – Кажется, я заблудилась и попала в какое-то птичье общество! Так куда же нам упорхнуть, в Голландию или во Францию?
– Куда душе твоей угодно, – ответил цыган, – потому как наш голубь Дав уже упорхнул.
Сердце ее остановилось, потом рванулось и заныло.
– Упорхнул? Куда упорхнул?
– Как куда? Прямехонько в орлиное гнездо. Он отправился нанести визит Ивширу.
– Я высиживал фантастические планы мести, как курица высиживает цыплят, – шипел голос герцога. – Но с ними покончено. Плести заговоры – моя ошибка. Вы умрете сейчас.
Сильвия присела еще ниже, замирая от ужаса. Сердце ее стучало в груди не хуже водяного колеса. Таннер Бринк в конце концов сдался и позволил ей отправиться в дом Ившира, так как она неутомимо улещивала, умоляла, настаивала, а завтрак, принесенный Мэтью Финчем, так и остался нетронутым. Она чувствовала такую дурноту, что совершенно забыла о голоде.
А между тем Дав сам пошел прямо в руки врага. Зачем? Неужели он не осознавал, сколь глубока ненависть Ившира к нему? Неужели не понимал, что герцог, скомпрометировав себя, открыто выступив против своего врага, а гем более опустившись до того, чтобы нанять мошенника устроить ловушку для Дава, должен теперь убить его? Не будет никаких разговоров, никаких объяснений. Будет просто арест государственного изменника. Впрочем, не исключено, что Дав сумеет раздразнить герцога и спровоцировать на дуэль.
К счастью, дом герцога, старой постройки и обильно украшенный балконами и архитектурными излишествами, как нельзя лучше подходил для проникновения в него. Линялый камзол Джорджа отнюдь не способствовал тому, чтобы лакей захотел доложить о ней. Все окна нижнего этажа заперты. В кабинете работал секретарь. В спальне герцога прибирались горничные. По коридору слонялись ливрейные лакеи. А вот с задней стороны в дом вполне можно забраться.
Мокрый снег превратился в дождь, но тут она наконец-то сообразила, как влезть в дом с крыши: конечно, придется ползти по обледенелым карнизам, но иначе никак нельзя пробраться на узкую галерейку, тянувшуюся вдоль дома. Едва очутившись на галерейке, Сильвия услышала голоса:
