Еще более решительный отпор получили сарацины со стороны трех последних отрядов. Один, как было сказано, находился под началом мессира Жосерана де Брансона, господина и командира, это был достойный рыцарь, он приходился Жуаивилю дядей, за свою жизнь он принял участие в тридцати шести битвах и сражениях и почти во всех одержал победу.
Однажды, в страстную пятницу, будучи в войске своего кузена графа де Макона, он явился к Жуанвилю и к одному из его братьев и сказал им:
- Племянники мои, мне нужна ваша помощь, чтобы уничтожить германцев, которые нападают на монастырь Макона и грабят его.
Жуанвиль и его брат тотчас же откликнулись на этот зов и под предводительством дяди вошли в полном вооружении в церковь, что, наверное, господь простил им, ибо они поступили так во имя правого дела; они принялись колоть и рубить мечами германцев и изгнали их из храма божьего. Затем мессир Жосеран спешился и во всем вооружении, преклонив колени пред алтарем, воскликнул:
- Великий боже Иисус Христос, молю тебя, господи, ежели ты пожелаешь воздать мне, позволь умереть во славу твою.
Мессир де Брансон возложил па себя крест одним из первых, а в сражениях во вторник и в среду дрался, как лев; из всего отряда только под ним самим и под его сыном уцелели лошади. Когда он увидел, что сарацины теснят его людей, он сделал вид, будто спасается через брешь во флангах, а сам вместе с сыном поскакал во весь опор в обход и оказался в тылу у неверных; тем пришлось обернуться, а крестоносцы за это время успели перевести дух и перестроиться. И наконец, господь даровал ему милость, о которой он молил: в одной из дерзких атак он был выбит из седла и умерщвлен, ибо не желал сдаваться в плен. Тогда командование маленьким отрядом принял на себя его сын, и они отступили к берегу канала. Находившийся в лагере герцога Бургундского на противоположном берегу мессир Анри де Кон привел к Эль-Ашмуну своих лучников, и те всякий раз, когда турки шли в атаку, осыпали их через канал столь обильным градом стрел и дротиков, что из двадцати рыцарей, входящих в свиту Жосерана, погибло только двенадцать, а остальные спаслись. За отрядом мессира Жосерана, как мы помним, шли отряды монсеньора Гильома Фландрского и Жуанвиля - самый сильный и самый слабый во всем войске, они стояли рядом, и один отряд защищал другой. Граф и его фламандцы были преисполнены боевого пыла, лишь накануне перейдя реку, па лихих конях и хорошо вооруженные, они поджидали неверных, отважно шедших на них; но едва те приблизились к крестоносцам, как Жуанвнль и его рыцари, раненные и изувеченные, не сумевшие даже без посторонней помощи облачиться в доспехи, схватили луки и стрелы и стали из последних сил поддерживать лучников и арбалетчиков, расставленных таким образом, чтобы ударить туркам во фланг, и скоро смешали их ряды; граф Гильом воспользовался этой сумятицей и ударил по ним. Турки не смогли вынести удара прославленных всадников на тяжелых скакунах фламандской породы, похожих на сказочных богатырских коней. Они обратились в бегство, а крестоносцы преследовали их за пределами лагеря. Спастись сумели лишь всадники-арабы на своих быстроногих скакунах, а все пехотинцы из войска неверных были убиты и изрублены на куски; воины графа, где среди первых находился мессир Готье де ля Орг, вернулись, нагруженные всевозможными щитами.
Бой уже кипел по всей линии, и длился он с полудня до семи часов вечера. К этому времени сарацины, теснимые крестоносцами, благодаря прозорливости Людовика, по-прежнему возглавлявшего сражение и спешившего на помощь слабым, стали отступать. Христиане изгнали их за пределы поля брани; но на сей раз, то ли наученные опытом, то ли разбитые усталостью, остановились у его границы. На целое лье в длину и на пятьсот шагов в ширину земля была покрыта убитыми, где на одного христианина приходилось трое неверных.
Людовик, видя, что сражение завершилось блестящей победой его оружия, так же как перед боем, созвал к своему королевскому шатру баронов и поздравил с победой:
- Сеньоры и други мои, отныне вы узрели и поняли, какую благодать ниспослал нам господь, ибо в прошлый вторник, день заговений, мы с божьей помощью безжалостно изгнали врага из его укреплений, где мы и находимся сейчас, а нынче мы пешие и почти безоружные взяли верх над их конницей и пехотой во всеоружии, да к тому же не в одном, а сразу в двух боях.
А позже король послал во Францию, ждавшую от него лишь одного - чистосердечия, следующее послание, простое и возвышенное, как и его душа: "В первую пятницу великого поста, когда все вражьи силы ринулись в наступление, господь не оставил французов, неверные были отринуты и понесли большие потери".
Однако, несмотря на двойную победу и снизошедшую с неба благодать, Людовик уже понимал, что кампания проиграна: армия лишилась почти всех лошадей, не меньше трети всадников были ранены, а остальные чуть живы от усталости; кроме того, с каждым днем возрастало вражеское войско. Уже не приходилось помышлять о походе на Каир, а некоторые даже поговаривали, правда с опаской, что оставаться здесь дольше уже невозможно и лучше вернуться в Дамьетту; но возвращение в Дамьетту было равносильно бегству. А могли ли французские рыцари, воины Христовы, спасаться бегством от поверженного врага? Поэтому такой совет был неприемлем. Еще сильнее укрепили лагерь, чтобы обезопасить себя от всех неожиданностей со стороны сарацин, и приготовились к новому нападению.
Но напрасно: сарацины затаились и не подавали признаков жизни. Они тоже выжидали, и их расчет оправдался.
Неделю или десять дней спустя после поражения тела, брошенные в канал Ашмун, начали всплывать па поверхность. Течение несло их к морю, но вскоре они натолкнулись на мост через канал, сделанный крестоносцами, а поскольку вода стояла высоко, то не могли проплыть между опорами, и трупов скопилось так много, что не стало видно воды. Тогда король отрядил сотню работников, чтобы отделить христиан от неверных. Первых сносили в большие ямы - общие могилы, а трупы нехристей длинными баграми заталкивали под воду, пока их не подхватывало течение и не проносило между опорами моста, а оттуда - в море. На берегу собрались отцы, искавшие сыновей, братья, искавшие братьев, друзья, искавшие друзей. И пока продолжались эти захоронения, Дегвиль, камергер графа Артуа, ни на миг не покидал берега, все надеясь найти принца. Но все усилия верного слуги оказались напрасными, и тело мученика Мапсуры так и не было обнаружено.
Но, как мы уже упоминали, шла третья неделя великого поста, и даже на войне рыцари точно следовали предписаниям церкви, говели и постились в назначенные дни, как если бы находились в своих городах или у себя в замках. Поскольку еды почти не было, им приходилось довольствоваться разновидностью рыбы, которую ловили прямо в канале Ашмун; рыба же эта, хищная и прожорливая, питалась лишь трупами, и, когда трупы всплывали, можно было воочию наблюдать, как на них набрасываются целые стаи этих тварей. То ли от отвращения, то ли из-за того, что этот страшный корм и впрямь сделал рыб негодными в пищу, но скоро в войске началась цинга. Те, кто ел рыбу, а таких было большинство, заболели. Десны распухали так, что не видно было зубов; и тогда армейским цирюльникам, одновременно исполнявшим обязанности лекарей, приходилось совершать одно из самых болезненных хирургических вмешательств - бритвами срезать эти гниющие наросты. И как говорит Жуанвиль на своем образном языке: "Слышались лишь крики и стоны, словно вся армия состояла из женщин, мучившихся родами".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
