Саймон вздернул брови.
— Вы, случайно, не проигрались в пух и прах, эльф? Леди играют иногда между собой по слишком большим ставкам, но никогда не думал, что вы относитесь к тем, кто может наделать долгов.
— Не я проигралась в пух и прах, — не выдержала Эмили, — а мой отец. Ах, Саймон, он прислал мне сегодня записку, где сообщил, что проиграл все, что у него есть, и даже больше.
Саймон не шевельнулся, но его глаза в зеркале вспыхнули. Он сильнее стиснул обнаженные плечи Эмили.
— Неужели? Ну разумеется. Мне бы следовало догадаться. Ведь это был лишь вопрос времени, но я все же ожидал, что ваш родитель протянет немного дольше.
Эмили увидела на лице мужа жестокое удовлетворение, и что-то внутри нее съежилось и умерло. Она поняла, что до сих пор вопреки всему надеялась, что, когда случится неизбежное, Саймон смягчится к отцу, так же как смягчился к близнецам, Норткоту, Канонбери и Пеппингтону.
— Саймон? — беспомощно прошептала она.
— Вы совершенно правы, дорогая моя, — пробормотал он. — На сей раз вы не можете просить меня о помощи. Я слишком долго ждал этого мгновения. — Руки на ее плечах разжались. Он опустил взгляд и нахмурился, увидев красные следы, которые оставил на ее нежной белой коже. Он легонько коснулся красного пятнышка, а потом направился к двери. — Я увижу вас позже у Бриджтонов. — У двери он чуть помедлил. — Эмили?
— Да, милорд.
— Помните, вы уже не Фарингдон…
Дверь тихо затворилась за ним.
Эмили сидела стиснув на коленях руки. Ни в коем случае она не должна позволить себе опять расплакаться.
Но на самом деле она не чувствовала себя такой беспомощной и одинокой с того самого дня, когда умерла ее мать, оставив ее нести полную финансовую ответственность за отца и братьев.
«Ковент-Гарден» был заполнен шумливыми театралами из различных кругов общества. Высший свет блистал в ложах и прогуливался по фойе. Простым смертным предназначалась галерка и балкон. Все были преисполнены воодушевления и готовности дать актерам понять, что они думают о спектакле. Для подтверждения своего мнения многие прихватили с собой овощные очистки, колокольчики и самые разные погремушки.
— Вы не забыли ваш новый бинокль? — спросила Селеста, когда их маленькая компания пробиралась сквозь переполненное фойе.
Леди Норткот ненадолго остановилась поболтать с приятельницей.
— Да, он у меня с собой. — Эмили подслеповато озиралась, поскольку уже спрятала очки в сумочку. Она видела вокруг лишь расплывчатые двигающиеся цветные пятна.
Их с Селестой нещадно толкали, и Эмили как раз собиралась надеть очки, чтобы не чувствовать себя в толпе такой беспомощной, когда на плечо ей опустилась тяжелая мужская рука.
— В чем дело? — Эмили резко повернулась и увидела расплывчатый ореол седеющих белокурых волос. У нее упало сердце. Она знала, как любопытна Селеста… — Папа! Ты здесь?
— Решил прийти на спектакль и увидел тебя в фойе, — с наигранным оживлением объяснил Бродерик Фарингдон. — Как поживаешь, моя дорогая?
— Прекрасно, папа. Позволь представить тебе мою подругу. — Эмили быстро проговорила положенные фразы, моля в душе, чтобы леди Норткот вернулась и побыстрее увела их в ложу.
Бродерик ответил на представление с обычным для Фарингдона обаянием. А потом крепко ухватил Эмили за руку.
— Мне бы очень хотелось поболтать с тобой, дорогая, если не возражаешь. Целую вечность тебя не видел!
— Как же я оставлю Селесту одну? — с отчаянием попыталась возразить Эмили.
— Не беспокойтесь, Эмили, — непринужденно сказала Селеста. — Я вернусь к маме. А ваш отец проводит вас потом в нашу ложу.
— Да, разумеется, — сдалась Эмили, видя, что выхода нет. Когда Селеста скрылась в толпе, она справилась с собой и повернулась к родителю:
— Ну, папа?
— Ты получила мою записку? — резко спросил Фарингдон, отбросив всю свою притворную вежливость. Было ясно, что он в страшном напряжении…
— Да. Мне очень жаль, папа. Ты же знаешь, тут я бессильна помочь тебе. — Ах, папа, ну как ты мог допустить такую глупость?
— Это не глупость. Просто полоса невезения. Бывает. — Отец придвинулся поближе и забормотал ей на ухо:
— Слушай, Эм, я уверяю, что сумею выкрутиться — нужна лишь твоя небольшая финансовая поддержка.
— Со временем Блэйд смягчится. Но сейчас еще слишком рано ждать от него прощения. Ты должен понять, папа.
— Тысяча чертей, Эм, у меня просто нет времени. Надо разобраться с долгами.
— Ты действительно все продал?
— Все, — мрачно ответил Бродерик. — Но, Эмили, этого все равно не хватает, чтобы расплатиться полностью…
Эмили прекрасно знала своего отца, но последние слова потрясли ее.
— Папа, как ты мог все проиграть? У меня годы ушли на то, чтобы обеспечить благополучие тебе и близнецам. Это ужасно. Просто ужасно. Что же нам делать?
— Не стоит впадать в панику, дорогая. Прежде всего тебе надо заставить Блэйда оплатить мои долги, Эм.
Эмили во все глаза смотрела на отца, стараясь определить выражение его лица.
— Но, папа, ты же понимаешь, что он никогда не согласится.
— Ты должна добиться этого, Эм! Дело не терпит отлагательств. Эмили, дорогая, я должен признаться тебе, что вчера совершил ужасную ошибку. Наверное, немного перебрал… Знаешь, как бывает, когда мужчина выпьет лишнего. Боюсь, я проговорился…
— О чем? Кому? — Эмили была просто вне себя от волнения, улавливая напряженную нотку в отцовском голосе. Видно, дело посерьезнее, чем просто огромный проигрыш в карты.
Вдруг рядом с Бродериком Фарингдоном возникла темная фигура.
— Ваш папа совершил ошибку, немножко поболтав со мной, леди Блэйд, — сказал знакомый издевательский голос.
— Мистер Крофтон? — Эмили пыталась вглядеться в зловещую тень. Предчувствие чего-то ужасного охватило ее, и она отчаянно пыталась собраться с силами. — Я не совсем понимаю. Что здесь происходит?
Крофтон придвинулся ближе, голос его зазвучал тихо, отвратительно вкрадчиво:
— Мы стали близкими друзьями с вашим отцом за последнее время. Он так расстроен своим проигрышем, леди Блэйд. Не сомневаюсь, что вы сочувствуете ему, понимаете, что он испытал, придумывая, как уплатить долг чести. Боюсь, он опустошил не одну бутылку и в конце концов проговорился о весьма неприятном скандале в вашем прошлом…
У Эмили пересохло во рту. Она уставилась на отца:
— Папа?
— Это правда, девочка, — угрюмо подтвердил Фарингдон. — Бог мне судья, но я рассказал ему о несчастном происшествии. Напился, понимаешь, как сапожник. Я знаю, ты меня простишь. Но дело в другом… Он грозится распространить услышанное по всему городу, если я ему не заплачу.
