Некоторое время Охотник молчал. Потом произнес голосом, холодным, как воды Змеи:
- Вы не перестаете меня удивлять. Я принимаю ваше предложение. Что же до канала... Могу вас заверить, что для меня это почти так же опасно, как и для вас. Если вас это утешит. - Он отодвинулся от скалы, пошатнулся, но устоял на ногах. Хотя и с трудом. - Прежде чем взяться за дело, надо убраться отсюда. Подальше от любопытных глаз и солнечного света. Найдем безопасное место, а тогда... - Он с любопытством взглянул на Дэмьена. В его глазах горел нескрываемый голод. - Давненько не пробовал я крови священника! - заявил он.
29
В самом сердце Дома Гроз, в зале, отведенном для Творения, Хозяин Лема застыл, не закончив вызов, встревоженный внезапным изменением потока. Но рука, обтянутая перчаткой, быстро взмахнула, и вышколенный разум развеял то, что появилось было в замкнутом круге, а негромко сказанный ключ восстановил Знание.
Еще миг - долгий миг - и последовал жест облегчения. И нетерпения.
- Калеста! - Имя было шепотом-заклинанием-командой. - Прими форму, Калеста. Ну же!
Из темноты сгустилась тень, уплотнилась под властью чародейской воли. Очертания ее напоминали мужчину, но ни одна деталь облика не была полностью человеческой. Кожа демона отливала тяжелым глянцевым блеском обсидиана, одежда обволакивала тело, подобно туману. Черты лица имели сходство с человеческими - насколько это возможно для резного вулканического стекла, - но уж никак не были человеческими глаза зеркальные фасетчатые шары, отражавшие объект внимания существа в тысячах сверкающих граней.
Демон по имени Калеста молча поклонился. Но и молчанием он смог выразить уважение к тому, кому служил, к тому, кто звался Хозяин Лема... Держатель душ... Тот, Кто Связывает.
- Попробуй, Калеста! - Голодный шепот, напряженное предвкушение. - Она вошла под Завесу. Чувствуешь? И с ней другой. Посвященный. Два посвященных...
- Могу я послать за ними Темных? - Голос демона скорее можно было ощутить, нежели услышать, - скрип ногтей по сухой грифельной доске, вкус шелка, рвущегося под зубами.
- Дрянь, дурачье! - Чародей сплюнул. - Что с них толку? Даешь им душу посвященного - сытнейшее кушанье! - а они, как детки на званом обеде, бросают пищу, едва затеялась новая игра! Нет. На этот раз ты сам займешься делом, Калеста. Выясни, кто они. Куда направляются. Расскажешь мне. Потом обдумаем, как поступить с ними дальше.
Тот, Кто Связывает вновь проверил поток. И дрожь возбуждения пробежала по телу, словно только что впрыснутый наркотик вызвал буйство адреналина в крови.
- Посвященные мои, - прошептал Хозяин.
30
"Сумерки. Уходит за горизонт бледное, вспухшее солнце. Пыль заметает пустынную землю, голые безжизненные холмы бесконечной чередой уползают вдаль. Резкий треск раскалывает воздух, ритмичный, как барабанный бой. Смерть.
Он брел, пошатываясь, по полю битвы, измученный острой болью в боку. Слева от него прогремел гром, земля вспучилась и рассыпалась, оставив на склоне холма рваную рану. Взрывчатка. Они используют взрывчатку. Чуть поодаль новое извержение, облако пыли расплылось в тускнеющем воздухе. Охранная взрывчатка, решил он. Заложили, чтобы сработало, если что-то живое подойдет слишком близко. Очень опасное Творение, требующее редкой отваги; и то, что враг применил такое средство, многое говорит и о его искусстве, и о его самонадеянности.
Еще сотня ярдов, и он ступил в настоящее месиво плоти. На земле в беспорядке валялись обломки человеческих тел, выброшенные извержением из растерзанного кратера. Куски рук и ног, осколки вдребезги разбитых черепов усыпали землю, насколько доставал взгляд, - некоторые тела еще судорожно подергивались, и этого хватало, чтобы сполна почувствовать боль истекающей в пыльную землю крови и жизни. Он задержался у одной из жертв, моля о силе, чтобы устоять, о власти, чтобы Исцелить. Огонь взрыва, как резкий удар барабана вдали, и тут же - залп сотен револьверов, совершенно синхронно. Острый приступ страха после звука, от какой-то его ненатуральности. Какое же Творение нужно применить, чтобы сотня стволов выстрелила в один и тот же миг, с таким точным расчетом? Такого он никогда не видел и не мог даже представить.
Опухшее солнце, тревожно-желтое, смотрело в молчании, как он опустился на колени перед первым телом, как он собирался с силами для Творения. Женщина, лежавшая перед ним, тихо стонала, ее лицо наполовину скрывала кровь. Очень болезненное ранение, но не смертельное: если он сможет собрать достаточно Силы, чтоб остановить кровь, у нее появится неплохой шанс выжить.
Он Творил.
Или пытался.
Отклика не было.
Потрясенный, он глянул на поле битвы. На юге за его спиной внезапно взлетел к небу фонтан черной земли, сопровождаемый громовым раскатом взрыва. Он попытался задействовать Видение, Увидеть, на что похожи здешние потоки - ведь место чужое, незнакомое; быть может, следует проверить схему Фэа, прежде чем Творить, но он не увидел никакого Фэа, он Творил без Видения, вокруг него были только мертвые и умирающие. Ничего, что дало бы ему власть или надежду.
Он задрожал, хотя воздух был теплым.
Он с усилием заставил себя подняться на ноги и перешел к следующему телу. Мужчина с оторванной левой рукой. Тысячи мелких осколков изранили его, и многие еще торчали в теле. Он коснулся трепещущей плоти и взмолился, чтоб пришла власть, чтобы она послужила ему, он применил все свое мастерство, что копил годами. Он сосредоточился на своей жажде Творения, на крайней необходимости Целения - отчаянной необходимости - и на вере, что помогала ему пройти сквозь боль, сквозь смерть, вела в свои владения, куда только священное могло вступить...
И ничего не отозвалось. Абсолютно ничего. Планета была мертва, она не отвечала на его желания. Он ощутил первый холодный удар отчаяния, а потом такой страх, какого доселе не испытывал. Опасность, с которой он имел дело, смерть, которой он противостоял столько раз, ничуть не походили на эту... абсолютную безнадежность в обличье человеческого страдания. Внезапно он осознал, что его желания здесь не имеют никакого смысла, что он сам не имеет смысла, что у него не больше власти повлиять на линии судьбы, чем у истерзанной плоти на этом поле, у холодеющей крови, что на глазах превращала сухую землю в грязь под его ногами.
И первый раз в своей жизни он познал отвратительный вкус ужаса. Не предвиденный страх рассчитанного риска, но безграничный ужас абсолютного, всеохватывающего неведения. Ружейный огонь еще раз полыхнул вдали, и впервые с тех пор, как попал сюда, он осознал, в чем причина этой расчетливой регулярности. Человеческая воля не имела здесь власти - она не могла ни убить, ни исцелить, ни изменить мир, ни приспособиться к нему. Весь этот мир был смертью для человека, смертью для его мечты, смертью, равнодушной к его нуждам и мольбам и даже к его страху. Даже представить жутко, невозможно. Он почувствовал, что стоит на коленях и бормочет ключ, вновь и вновь пытаясь задействовать Фэа, найти какую-то точку опоры в этой чуждой вселенной. Ничего. Ответа не приходило. Здесь не было ни капли Фэа, которой он мог бы воспользоваться, чтобы связать свою волю с остальной вселенной. Мир сомкнулся вокруг него, как мертвая рука смыкается вокруг плоти. Клаустрофобия полнейшего отчаяния захлестнула его. Он перестал дышать. Он..."
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
