никак, дознание столичное доклад требует.
Да не тяни ты, черт побери. Я болезненно охнула, Шольц растерялся, и я, потирая спину, умоляюще простонала:
– Тимофей Карлович, время нынче особо дорого…
– Как, Любовь Платоновна, мог загореться дом, а с ним три избы, когда ветра не было и вся деревня цела? – спросил Шольц, подняв вверх палец. Я усмехнулась про себя: он взяточник и проныра, но кто без недостатков, он опередил эпоху на сотню лет, а кончит в тюремной камере, ибо сколько веревочке ни виться.
От барского дома остались одни головешки, что и как он мог там найти?
– Господский дом с концами сгорел, там ничего не попишешь, а избы мужики от огня отстояли, – продолжал Шольц, наклоняясь ко мне через стол, и глаза его сияли азартом. – След поджога я нашел явственный. Масло для ламп разлили, Любовь Платоновна. Баба ваша, которая коня мне все сулила куда придется, показала, а прочие подтвердили, что барыня масло берегла, жгла, когда помещики соседские наезжали, а так держала бутылку под замком.
Мог ли Кукушкин, бывавший у матери как доверенное лицо Лукищева, что-то знать? Опросил ли его его Шольц? Мне скажут ровно то, что сочтут нужным.
– Барский дом сперва загорелся и задолго до изб, а сгорел начисто, – шептал Шольц так тихо, что я разбирала с трудом, – потому что окна-двери плотно заперли. Потом как полыхнет, и спасать нечего да некого. Избы подожгли после, мужики ваши тушить кинулись. А как в барском доме заприметили огонь, так туда побежали, и дед ваш велел сундук ломать, как то ему барин покойный, батюшка ваш Платон Сергеевич, наказывал. Успели.
Большее не узнать. Я незаметно терла поясницу, пытаясь понять, как все случилось на самом деле. Мать улучила момент, когда сестра ушла, или подстроила так, чтобы Наденька спящая угорела, но затем то ли увидела дочь возле изб, то ли Надежда ее выманила – но сестра не расскажет, ей выгодно стоять до последнего и упираться, что виноваты мужики.
Или мать отослала сестру, предупредив, что подожжет дом, и встретились они в той самой крестьянской избе – матери на погибель. Чем Наденька ее душила – тканью, шалью, она все могла потом кинуть в огонь, с уверенностью я могла лишь сказать, что прикончила она мать с мстительным наслаждением.
Шольца выпрямился, что значило – это все.
– Не расспрашивайте, что да как, Любовь Платоновна, – попросил он, опасливо беря ватрушку, – я изложу, а дальше пусть господа столичные разбираются.
Зыбкие версии, тайны навсегда, и вряд ли дознание отыщет что-то в руинах. Дом и избы по весне разберут, и канет в небытие пожар в Соколино, обрастая легендами, и лет через двести мальчишки будут пугать друг друга призраком барыни.
– Матушка ваша – писать, что убиенная? Или прикажете – не писать?
Я переждала короткий приступ, схватила чашку, из которой не допил Шольц, и выпила залпом холодный чай. Все предисловие, он явился не для того, чтобы рассказывать о пожаре. Смерть матери – вот ради чего он здесь, и его заключения хватит, чтобы пусть не в поджоге, но в убийстве обвинили мою сестру. Доказано ли? Какая разница, а суд, с учетом того, что за косой взгляд на родителя можно выхватить полгода в камере, не примет как смягчающие обстоятельства побои и грозящий вынужденный брак.
– Что будет виновному?
Мне жаль сестру? Нет, ни капли. Она сама выстлала себе путь через тернии на эшафот.
– Каторга, Любовь Платоновна, – Шольц дожевал ватрушку, вздохнул и вытер о сюртук пальцы. – И с отшельника спросу нет.
– Хороший совет, – я сложила оба экземпляра завещания и поднялась. Живот стало тянуть сильнее, мне показалось, что по ногам течет. – Обождите, я тотчас вернусь, и отправьте Степана за доктором.
Шольц встал и вышел, я зашла в комнату – сестра спала, подложив руку под щеку, и, проходя мимо, я заметила в своем неземном сиянии, что на лице ее блестят слезы. Я добрела до спальни, с трудом присела, открыла сундук, зарыла завещание как можно глубже и вынула ассигнаций на полтысячи из денег, отказанных мне Севастьяновым. Затем я переждала, пока подо мной не образовалась лужа, сунула обратно большую часть ассигнаций, закрыла сундук и поднялась.
Наденька не шевелилась, а я ведь только что решила ее судьбу.
Шольц топтался в прихожей, я протянула ему ассигнации, и он смотрел на них и никак не мог сообразить, что значит настолько скромная сумма и что ему, бедному, теперь со всем этим делать.
– Про матушку мою, Тимофей Карлович, пишите…
Странное ощущение всевластия, будто я надела кольцо, покалывало легкие и разгоняло сердце. Я вручаю сестру в руки зыбкого правосудия, и обратного хода не будет ни у меня, ни у Шольца.
– Пишите как есть. А это вам за труды… похвальные. Муж рассказывал, что есть мастера сыска, как батюшка ваш.
В столицах живет свой великий Иван Путилин, газетчикам тоже найдется тем. А я умываю руки.
Наденька спит, но если я не переживу эту ночь, то не от замыслов своей несчастной, обесчещенной, давным-давно бесчестной сестры. Сейчас примчатся на долгожданное событие шумные и суетные повитухи, а Шольц пока тут постоит, постережет, не переломится. Я прислонилась спиной к стене, дверь содрогнулась.
– Любовь Платоновна, откройте! Откройте, или я сам войду!
Глава тридцать пятая
Шольц выскочил из дома, грохнув дверью, я подпирала стену и думала – мы с сестрой один на один. Кто из нас чей палач?
– Что шумит, Любанечка?
В белой длинной рубахе Наденька походила на восковую фигуру. Она стояла в дверях комнаты, облизывала губы и собиралась впиться мне в горло клыками. Снаружи доносились крики и конское ржание, никто не услышит и не придет мне на помощь, какая для сестры оказия.
– Урядник приехал, – отозвалась я и сделала пару глубоких вдохов. – Лукищев скандалит, а я рожаю, так сходи Ефимию поторопи.
Я наблюдала за ней из-под полуприкрытых век – попробует до меня дотянуться, и пожалеет. На секунду Наденька действительно стиснула кулаки, но потом отвернулась и с наигранным безразличием спросила:
– А что урядник?
Помимо пожара и гибели матери был еще князь, и он перед смертью мог показать, что Надежда нанесла ему роковую царапину.
– Он узнал, кто поджег дом и убил матушку. Иди, накидку мою возьми да сапожки.
Двигаясь, как сломанный робот, Наденька оделась, шагнула на крыльцо, и меня оглушили крики, кони, люди, но дверь закрылась и отрезала от всего мирского и преходящего. Мне предстоит таинство, мне нужны силы, необходимо
