проводил и поддерживал В. Д. Набоков. Аладьин, как потом выяснилось, подобно многим „политическим“ деятелям того времени начал свою карьеру с краж. Он воспитывался в Симбирской гимназии, откуда был исключен за кражу золотых часов у Бутурлина (впоследствии сослуживца моего по Государственной канцелярии), за ним числилось и много других подвигов в этом же роде.
Дурново ухватился за мысль Ерогина, и губернаторам послана была тайком телеграмма прощупать избранных в Думу крестьян и тех, которые поосновательнее, направлять к Ерогину. Странное ли стечение обстоятельств, или умысел тут был, или неопытность, но распоряжение это получило огласку на месте по Саратовской губернии, где губернатор П. А. Столыпин стал приглашать избранных в Думу крестьян к себе через урядников. Для того чтобы Ерогину было где встречаться и столковываться с крестьянами, устроены были для последних дешевые квартиры. Затея, однако, не удалась, так как Ерогин оказался человеком неподходящим, да вдобавок и весьма ограниченным. Мужики скоро от него отхлынули и попали в другие тенета»24.
Этот эпизод автор, похоже, излагает однобоко. Из других источников видно, что он и сам имел самое прямое отношение к попытке «обработать» мужиков.
Как видно из дневников А. В. Богданович, вопросу о квартирах для депутатов-крестьян власти придавали большое значение, к делу были подключены руководители Министерства внутренних дел, петербургский градоначальник. Дело поддержал премьер. В салонах оживленно обсуждали все детали начатого за две-три недели до открытия Думы.
16 апреля Богданович записывает: «Из разговора Лауница В. Ф. (петербургского градоначальника) про Дурново вывела заключение, что у него не все творится так, как бы следовало, что его взял в руки Крыжановский, его товарищ, вернопреданный Витте, который действует только согласно приказаниям Витте. После того как Лауниц, по его словам, четыре раза обращался к Дурново насчет квартир для членов Думы — крестьян, на днях Дурново ему сказал, что получил письмо от Гучкова из Москвы насчет этих квартир и что надо их устроить. В тот же вечер Лауниц распорядился, чтобы это было сделано, и квартиры на другой день были готовы — для малороссов была найдена квартира с обычной им обстановкой, для белорусов — тоже и т. д. На другой день Лауниц доложил об этом Дурново, который ему сказал, что он поспешил, что про это дело квартир он переговорил с Крыжановским, который взялся за него, что потребовалось много денег, которых у Дурново нет, поэтому Крыжановский был у Витте, который уже дал на квартиры 140 тыс. рублей, на эти деньги уже наняты роскошные квартиры. Нашумели с этим делом на весь околоток, чего следовало избежать. К этим квартирам Крыжановский приставил чиновника. Все эти квартиры будут отдаваться даром членам Думы. Лауниц высказал Дурново и Крыжановскому, что при этих условиях он отказывается от задуманного им плана квартир, а то, что придумано Крыжановским, никуда не годится. Как у вас тупо распоряжаются! Вечером Лауниц сказал, что Дурново отстранил Крыжановского и дело это наладилось» (курсив мой. — А. С.)25.
Через четыре дня новое уточнение: «Пока еще не выяснено насчет Витте окончательно — уходит ли он или остается. История с домом, нанятым Крыжановским с чиновником Ерогиным для членов Думы, разбирается теперь либеральной прессой в смысле гнусной правительственной опеки. Все приехавшие члены Думы отказались от предложенных им даровых квартир, желают самостоятельно и поместиться, и действовать. Ходят слухи, что Горемыка уже формирует кабинет. Назначение Горемыки не считается серьезным, говорят, что он не Витте, qu’il ne peut pas faire tete a la Douma, что Дума его и весь его кабинет быстро сплавит. Идет теперь в министерстве двора рассуждение — быть ли царю на открытии Думы в порфире и короне или нет» (курсив мой. — А. С.).
«Вернемся к баранам». Похоже, дело с общежитием намеревались поставить на широкую ногу. В губернии, где особо было сильно влияние левых, оппозиционных партий, были посланы руководящие чины Министерства внутренних дел. Крестьян-депутатов Думы на беседы с прибывшими чинами вызывали через полицию повестками, что, естественно, сразу же вызывало подозрение. Некоторые губернаторы, например Столыпин в Саратове, осуждали всю эту затею. Дело получило громкую огласку. Крестьяне по прибытии в столицу получили от «доброжелателей» надлежащую информацию. Общежитие было прозвано «еропинской живопырней», крестьяне разбежались из него с громким непочтительным хохотом: «Еропинская живопырня» (историческая комедия в двух актах с эпилогом) поучительна.
На заре русского парламентаризма, на этапе становления «правовой государственности» правящая бюрократия смекнула: если нечего предложить народу для удовлетворения его нужд, надобно скупать на корню его представителей в парламенте.
В 1906 г. крестьянские депутаты («темные», «невежественные») эту затею с треском провалили. Работа Думы пошла по иному сценарию. Но вряд ли другой план действий принадлежал крестьянам-гостям в царских чертогах, скоро мы увидим, кто правил бал в Таврическом.
В свете провала «еропинской живопырни» представляются крайне преувеличенными и односторонними заявления многих кадетов, что крестьяне-депутаты по прибытии в столицу повели себя крайне неприлично, бражничали, ввязывались в ссоры с полицией. В семье не без урода, крестьянское застолье — это не банкет с осетриной и конституционными речами. В подобных «правдивых свидетельствах» просматривается месть за провал попыток «обработать» крестьян-депутатов в собственных интересах. Понятно и отношение крестьян к «господам-товарищам» по Думе. Понятно и объединение крестьян-депутатов в собственную фракцию трудовиков, начавшееся еще в преддумский сезон. В этом отношении впечатления крестьян-депутатов, полученные ими по прибытии в столицу в «живопырне», сыграли свою роль. «Господам в цилиндрах с древними дворянскими гербами мужики не верили, они верили в Бога и царя, от императора ждали всеобщего равнения», «всей земли, всей воли». Но мог ли полковник гвардии вывернуться из окружения, стать на позицию мужика, сделав крестьянское понимание справедливости, веры, мужицкий мир (артельной общности) отправным исходным пунктом своих реформ? Может быть, в подобных раздумьях и таится причина колебаний царя, которая так отчетливо просматривается? У автора нет завершенной этому оценки.
* * *
После окончания работы Особого совещания, приняв отставку кабинета Витте, царь дал ему прощальную аудиенцию. Создав новый кабинет, царь отдыхает в Петергофе, в Царском Селе, в своем любимом семейном Александровском дворце. В его дневнике отмечены частые приемы Трепова, доклады новых министров, так, 25 апреля («великолепный день, весна напоминает весну 1897 г.») царь принял Горемыкина и Столыпина. В эти дни царь много читает, часто катается на байдарке, проводит смотры гвардейских полков, принимает офицеров, одаривает их орденами, аксельбантами. В дневнике отмечены и царские заботы в связи с приближающимся открытием Госдумы. Мысли
