что, если рассматривать причинность как достоверный принцип, это всегда заканчивается «доказательством» существования Бога. Проблема всех таких доказательств, конечно, как показал Кант, заключается в том, что посредством логического вывода доказать существование
факта невозможно. Точно так же, его нельзя и опровергнуть. С научной точки зрения мы не можем ни доказать, ни опровергнуть существование Бога. «Научный подход», который считает, что может делать такие утверждения, является установкой некритического суеверия.
Однако такая невозможность делать достоверные утверждения в данном вопросе имеет философское значение. Кажется, будто человеческая ситуация и человеческий разум характеризуются тем, что люди брошены во тьме по отношению к самой интересной фактической информации. Это само по себе является фактом и нуждается в интерпретации. Теология может сказать, что без этой тьмы не было бы веры и, следовательно, невозможно было бы заслужить спасение. Философия может сказать, что без этой сущностной нехватки информации не может быть человеческой свободы. Главный пункт по отношению к «научному подходу», по-видимому, состоит в том, что сама суть науки, которая в первую очередь заинтересована в фактах, определяется тем, что наша фактическая информация не только ограничена, а ответы на наиболее важные вопросы относительно человеческой ситуации, а также существования Бытия, находятся вне фактического знания и опыта.
2). Мне следует предостеречь вас от переоценки значимости нынешнего «религиозного возрождения». Эти «веяния Zeitgeist» следовали своей зигзагообразной траектории начиная с эпохи Просвещения, на смену которой пришел романтизм. Если посмотреть на эту историю с чисто интеллектуальной точки зрения и подумать о ней с точки зрения истории идеи, то окажется, что примерно каждые двадцать лет некие «натуралистические» (позитивистские, диалектические, материалистические или прагматические) установки сменялись религиозным возрождением. Это, конечно, неудивительно. Наоборот, было бы гораздо более удивительно, если бы стремительный упадок религиозной веры, который происходил в западной культуре на протяжении последних трехсот лет, не прерывался этими интеллектуальными воспоминаниями – воспоминаниями, в конце концов, о тысячелетиях человеческой истории и культуры.
Исторически говоря, здесь важна не история идеи или истории интеллектуалов, а история западного человечества в целом. То, что подавляющее большинство перестало верить в Страшный суд, является важным историческим фактом. Это, конечно, не означает, что оно стало больше склоняться к науке, и можно даже усомниться в том, что, как часто утверждают, это произошло в результате роста науки в тот же самый период. Те же массы, которых не беспокоят старые тайны, вроде вочеловечения или Троицы, готовы поверить практически во все что угодно. Это просто суеверность, и единственная связь, которую я вижу между ужасной доверчивостью современных людей и «научным подходом», состоит в том, что содержание суеверий интеллектуалов и простых людей меняется даже быстрее, чем содержание научных открытий.
3) и 4). Я должна признаться, что идея, согласно которой религию можно или нужно делать институтом только потому, что кому-то хочется иметь культуру, всегда казалась мне довольно забавной. Идея, что кто-то обращается к Богу, следует Его заповедям, молясь Ему и регулярно посещая церковь, чтобы поэты вновь могли найти вдохновение, а культура была «собрана воедино», просто смехотворна. Сatholicisme cérébral, упоминаемый вами, является одним из самых верных способов убить религию – и Церковь, кстати, достаточно хорошо об этом знала, когда включала труды его представителей в свой «Индекс запрещенных книг». То же самое, конечно, касается и использования религии в качестве оружия против тоталитаризма или «гарантии цивилизованной традиции». Более того, кажется, что все эти попытки обречены на провал, в особенности те, что касаются борьбы с тоталитаризмом; недавняя история показала, как слаба и беспомощна была религия, когда она сталкивалась с новыми тоталитарными формами правления – и это несмотря на добрую волю и частый героизм многих священнослужителей почти всех конфессий.
Проблема здесь, как и во всех обсуждениях религии, состоит в том, что на самом деле невозможно избежать вопроса об истине и, следовательно, нельзя рассматривать вопрос в целом, как если бы Бог был понятием какого-то особенно проницательного прагматика, который знал, что для чего и против чего его можно использовать. Это совсем не так. Либо Бог существует, и люди верят в Него – и тогда это более важный факт, чем все культуры и литературы; или Его не существует, и люди не верят в Него – и ни литература, ни другая форма воображения, вероятно, не изменит эту ситуацию в пользу культуры и интеллектуалов.
5). Я не знакома с последними работами Мальро, но я совершенно уверена, что Хайдеггер, будучи философом и, конечно, подобно всем нам, не обладая специальной информацией о достоверности или недостоверности «традиционных религиозных верований», никогда открыто не «отвергал» их. С другой стороны, мне бы очень хотелось знать, кто из великих философов, начиная с Декарта и Спинозы, – за пределами католической философии – принимал «традиционные религиозные верования».
Немало споров было о современных попытках «оживить определенные установки, которые ранее были аспектами религиозного сознания». Это всегда казалось мне неуместным. В конце концов, никто не пытался проповедовать христианскую добродетель смирения без христианского Бога. С другой стороны, очевидно, что, когда христианская вера безраздельно правила сознанием человека, все человеческие отношения истолковывались в религиозных и христианских терминах. Если бы нам самим пришлось следовать определенному кредо, которое было бы непререкаемой основой христианской философии, то для того, чтобы понять его, нам пришлось бы выбросить более чем тысячелетнюю историю философской мысли. Должна признаться, что я испытываю глубокую симпатию к Zeitgeist, который привел бы интеллектуалов к тому, что они перестали бы рассматривать огромное тело минувшей философии как «ошибки прошлого».
Методы социальных наук и изучение концентрационных лагерей[170]
Каждая наука неизбежно основывается на немногих невыраженных, элементарных и аксиоматических допущениях, которые обнаруживают себя лишь при столкновении с совершенно неожиданными явлениями, непостижимыми в ее прежних категориальных рамках. Социальные науки и методы, развитые ими в течение прошедших ста лет, не являются исключениями из этого правила. В данной работе утверждается, что институт концентрационных лагерей и лагерей смерти, то есть социальные условия в них, а также их функции при тоталитарных режимах в рамках их аппаратов террора, вполне могут стать тем неожиданным феноменом, тем камнем преткновения на пути к должному пониманию современной политики и общества, который вынудит обществоведов и историков пересмотреть прежде не подвергавшиеся сомнению фундаментальные представления относительно хода мировых событий и человеческого поведения.
За обычными трудностями изучения темы, в которой само перечисление фактов звучит как нечто «неумеренное и ненадежное»[171] и о которой от первого лица писали люди, «никогда не сумевшие полностью» убедить «себя, что все это реально, происходит на самом деле, а не всего лишь кошмар»[172],
